Книга «Нота. Жизнь Рудольфа Баршая, рассказанная им в фильме О. Дормана»

Найти правильную ноту…
Книга «Нота. Жизнь Рудольфа Баршая, рассказанная им в фильме О. Дормана»

Первая книга о выдающемся советском дирижере, альтисте и скрипаче Р. Баршае (1924-2010) появилась в тандеме с фильмом «Нота» режиссера О. Дормана. Это литературный вариант киноленты, но более полная версия, включающая все, рассказанное музыкантом. Как указывает Дорман в интервью, отснятый материал очень сложно было переработать в фильм, так как 86-летний музыкант что-то забывал, уточнял, пересказывал, делал длинные паузы. Ему было сложно говорить физически и первоначально даже казалось, что фильм не получится, слишком поздно состоялись эти встречи… И действительно, книга, в которой речь маэстро выстроена, оформлена, а фрагменты логично вытекают один из другого, выигрывает у фильма.

Дорман О. Нота. Жизнь Рудольфа Баршая, рассказанная им в фильме О. Дормана.
– М.: АСТ: CORPUS, 2013. – 352 с. Тираж 20 000 экз.

«Книга после фильма» — уже отработанный прием в предыдущей работе Дормана «Подстрочник», который получил премию ТЭФИ, а издание разошлось шестью тиражами. Фильм, ставший одним из главных событий в документалистике и нон-фикшн последних лет, запечатлел монолог переводчицы Л. Лунгиной. Среди других героев лент Дормана, кинорежиссера закончившего мастерскую М. Хуциева, — Раневская, И. Бродский.

Чтобы привлечь тысячную аудиторию немузыкантов, а любителей нон-фикшн, и к этой книге, издательство поверх обложки поместило броскую красную суперобложку со словами «от автора Подстрочника» (заметим, и беспрецедентный тираж в 20 000 экз.). Хотя и без этой рекламы книга заслуживает того, чтобы называться бестселлером по многим причинам.

Разговор по душам

Судьба Баршая напоминает драматический роман — так часто бывает у больших художников – как будто читаешь роман про сильного удачливого и талантливого героя, который выходит победителем во всех сложных ситуациях. Получившийся литературный монолог воспринимается на одном дыхании. Бытовое и высокое, жизнь и искусство, проза и поэзия, трагизм и свет жизни, любовь к людям и в тоже время жалость к палачам – все это переплетается и окрашивается невероятной, чистой любовью к искусству и ко всему прекрасному, в том числе к… красивым женщинам. При всех сложностях советской жизни он не проклинает родину, и не чернит всю советскую номенклатуру одним мазком, а показывает и плохое, и хорошее, что было (например, образ Е. Фурцевой сложился как достаточно толерантного человека, насколько это было возможно в тех условиях).

Рассказанные истории позволяют проникнуть в тайны истории – за кулисы артистической богемы. Об этом нельзя прочитать в официальных документах, эта история, пропущенная через судьбу яркой индивидуальности. Она сохраняется только в памяти ее участников и доказать или опровергнуть их невозможно. Но больше всего поражает тон рассказа – простые, спокойные и лаконичные фразы без особой эмоциональности, понятные любому человеку. Но в этой простоте, в двух-трех сказанных предложениях проявляется необыкновенная глубина, экзистенция жизни. И это неслучайно… Баршай как будто бы разговаривает с Богом, великими композиторами, которым он поклонялся всю жизнь (Бетховеном, Бахом, Малером), и с гениальными современниками (особенно Шостаковичем, Прокофьевым, Стравинским). Запись фильма проходила в 2010 за месяц до смерти маэстро, что сообщает этим записям исповедальную ноту. Подобную проникновенность и глубину, пожалуй, смог «поймать» только Б. Монсенжон в фильме про С. Рихтера.

От Кубани до Швейцарии

Рассказ музыканта построен хронологически – он рассказывает о родителях (корни из Кубани), путешествиях в 1930-х гг. по Средней Азии, когда семья спасалась от советских чисток, войне, буднях в ЦМШ и круглосуточных занятиях музыкой.

С самого детства он демонстрировал постоянное неутолимое движение к поставленной цели. Захотел научиться прекрасно играть на скрипке и, несмотря на 14 лет, поздний возраст для профессиональных занятий, поступил в ЦМШ. Захотел создать камерный ансамбль в консерватории – создал Квартет Московской консерватории. Не мог найти хорошего альтиста для квартета и сам стал выдающимся альтистом. Мечтал прочитать  книгу А. Швейцера про Баха – и стал читать со словарем, а потом настолько изучил немецкий, что читал уже свободно.

Он пишет о московской консерватории: «Такие у меня были педагоги в консерватории – замечательные педагоги, я должен их всех помянуть как святых людей. Они не просто научили меня музыке, а дали мне жизнь в руки. благодаря этим людям я продолжал жить, и мне хотелось дальше работать». Подробно приводит советы своего главного учителя скрипача Л. Цейтлина, который способствовал и его переводу в класс к альтисту В. Борисовскому. О Е. Гузикове, который вел квартет, альтисте М. Тэриане, встречах с А. Ямпольским. Отдельная глава о Г. Нейгаузе. Баршай рассказывает: «он был самый красивый человек, которого я встретил в жизни. Не просто лицо красивое, а весь человек. Маленький, элегантный, седой, изящные усики, желтоватые от папирос. Его присутствие делало тебя лучше. Он умел так ценить другого, что и тот начинал иначе ценить себя, людей жизнь».

Среди героев книги – Н. Голованов, дирижер оркестра Большого театра, где работал Баршай, Г. Рождественский, И. Мусин, у которого учился дирижированию, пианисты М. Юдина, С. Рихтер, скрипачи И. Менухин, Д. Ойстрах, о котором он рассказывает с невероятным почтением и восхищением перед его скромностью и талантом.

Выживает сильнейший

Страшные страницы – о травле Шостаковича, Прокофьева, Хачатуряна, о вечном страхе за жизнь. Вспоминает эпизод из цирка. Выбегает на манеж известный клоун Карандаш. В руках у него собачка. А на манеже стоит пианино. От эту собачку на пианино бросает, и она начинает бегать по клавишам – бам-бам-ля-ля-ля, туда-сюда. Заведующий сценой выходит. «Карандащ, что это делает твоя собака?». А он говорит: «Ах, не обращайте внимания, она играет новую симфонию Шостаковича». И публика корчится от хохота.

Или судьба М. Вайнберга, друга Шостаковича: «Когда он написал свою последнюю симфонию, я уже был за границей и умолял его: “Дай я сыграю ее. Здесь сыграю!” – “Ты знаешь, Рeдик, нет. Я не могу. Я еще боюсь.” Он боялся до конца своих дней. Его пытали крысами в тюрьме. Раздевали догола и запускали в камеру голодных крыс. Он рассказывал мне, как они его кусали… Когда Сталин умер, с него сняли обвинения и отпустили домой, но он отказался. Решил, что это провокация. Говорил: “Я – еврейский буржуазный националист, я рыл подкоп к Кремлю”. Неделю следователь бился, но Вайнберг отказывался признать свою невиновность. Только когда жена сообщила по телефону о смерти Сталина, он признался».

Наиболее возвышенные описания связаны с любимой музыкой – 15 квартетом Бетховена, симфониями Малера, Четвертой симфонией Шостаковича («это Кельнский собор, построенный одним человеком», говорит Баршай), Четырнадцатой симфонией Шостаковича, премьеру которой исполнял оркестр Баршая.

Через всю жизнь Баршая проходит дружба с Шостаковичем. Он рассказывает и о его учениках, составляющих, по его мнению, новую талантливую плеяду советских композиторов, но неизвестных из-за того, что их музыку запрещали. Это, например, Г. Галынин, Р. Бунин. А творчество композитора А. Локшина, ближайшего друга, он ставит в один ряд с любимыми Шостаковичем и Малером. Баршай предпринимал невероятные усилия, чтобы его музыка звучала в России и за рубежом.

Наедине с вечностью

Он рассказывает, как 40 с лишним лет работал над оркестровкой и окончанием «Искусства фуги» Баха, каждый раз находя новые решения. Еще один его «opus magnum» — окончание Десятой симфонии Малера, работу над которой он закончил за 2 дня до смерти. Его версия считается сегодня одной из наиболее цельных.

Есть в книге и мистические совпадения и переплетения. Так, вспоминает Баршай, когда он с его оркестром впервые исполняли на закрытом прослушивании Четырнадцатую симфонию Шостаковича, посвященную теме смерти, внезапно, буквально после заключительных ее тактов, здесь же в консерватории… умер большой музыкальный чиновник П. Апостолов. Он был одним из главных гонителей композитора.

Или о своем альте, из Госколлекции, которого он вынужден был вернуть: «Случилось так, что я слышал потом своего Страдивари в чужих руках. Его голос, который долгие годы был моим собственным голосом, совершенно переменился. Он потух. Эти инструменты – живые. Они невероятно чувствительны. Добиться их согласия можно только высокой техникой – давления они не выносят. Только тот, кому удается получить, а не выжать звук услышит голос неземной красоты и силы. Но когда душу такого инструмента порабощают, он умолкает, звук делается плоский, металлический».

А в конце – мистические сны: как Бетховен протянул ему руку помощи – и помог найти ключевую ноту в Десятой симфонии Малера, которую Баршай более 20 лет пытался найти.

Екатерина Ключникова