Богиня из машины. Балет к выставке «Век Майи Плисецкой»

Богиня из машины. Балет к выставке «Век Майи Плисецкой»
Фото — Екатерина Христова / Еврейский музей и центр толерантности

В рамках выставки «Век Майи Плисецкой» в Еврейском музее и Центре толерантности прошел спектакль «Болеро»: декорации почти дословно повторяли оригинальную сценографию Мориса Бежара, в которой танцевала Майя Плисецкая, а хореография Ольги Цветковой отсылала к египетскому женскому архетипу и ритуальным практикам.

Поставить равелевское «Болеро» — задача на уровне «придумать новую «Баядерку». С одной стороны, у этого названия не так много версий, как, например, у «Лебединого озера», «Весны священной» (за них хореограф Ольга Цветкова уже бралась в 2021 и 2022 годах соответственно) или «Щелкунчика». С другой — есть каноническая интерпретация, накрепко связанная с произведением; настолько цепкая, что, говоря «Болеро», многие подразумевают постановку Мориса Бежара. Еще сложнее взяться за него в рамках выставки, посвященной одной из самых известных исполнительниц главной партии. И все же во время «Века Майи Плисецкой» в Еврейском музее и Центре толерантности прошла премьера авторского «Болеро» Ольги Цветковой, которая выступила в ролях постановщицы и артистки.

Морис Равель
«Болеро»
Просветительская программа к выставке «Век Майи Плисецкой» в московском Еврейском музее и Центре толерантности
Хореограф Ольга Цветкова
Художник по костюмам Анастасия Нефедова
Художник по свету Иван Васецкий
Премьера 15 октября 2026 года

Поставить равелевское «Болеро» — задача на уровне «придумать новую «Баядерку». С одной стороны, у этого названия не так много версий, как, например, у «Лебединого озера», «Весны священной» (за них хореограф Ольга Цветкова уже бралась в 2021 и 2022 годах соответственно) или «Щелкунчика». С другой — есть каноническая интерпретация, накрепко связанная с произведением; настолько цепкая, что, говоря «Болеро», многие подразумевают постановку Мориса Бежара. Еще сложнее взяться за него в рамках выставки, посвященной одной из самых известных исполнительниц главной партии. И все же во время «Века Майи Плисецкой» в Еврейском музее и Центре толерантности прошла премьера авторского «Болеро» Ольги Цветковой, которая выступила в ролях постановщицы и артистки.

Фото — Екатерина Христова / Еврейский музей и центр толерантности

Начать разговор с бежаровского «Болеро» в этом случае — не возможность сравнить и тем более не указать на непохожесть, а шанс быстро найти определение для создания Ольги Цветковой. «Болеро» Бежара, несмотря на то что далеко не каждый артист может получить право на его исполнение, обрело множество трактовок. В этой крайне лаконичной постановке нет ни эффектных па, ни внешне сложного рисунка — только бесконечные комбинации, напоминающие прогулку вдоль конвейера, наблюдение за тем, как разные работники добавляют все новые части и детали. Артисты предъявляют прежде всего свой présence, сценическое присутствие, а не технику, виртуозность, выносливость и тому подобные балетные добродетели. Разные версии примечательны в первую очередь тем, каким предстает артистическое нутро танцовщиков. «Болеро» бывает игривым (Душанка Сифниос, первая исполнительница), сексуальным (Майя Плисецкая), величественным (Николя Лериш), женственным (Сильви Гиллем), строгим (Диана Вишнева) и, конечно, ритуальным («золотостандартный» Хорхе Донн, муза Бежара и самый известный танцовщик главной партии).

Именно ритуальное начало выделила для себя Ольга Цветкова. Много лет интересуясь природой духовного, мистического, культового, она соединила идею служения, прохождения сакрального пути с механистичностью музыки Равеля. Парадоксально дикая, высвобожденная энергия, свойственная медиумам во время ритуала, похожа на фабричную работу: и там, и там служат чему-то большему, нежели один человек из плоти и крови. И, как бы избито это ни звучало, именно соединение животной силы и механистического повторения сделало новое «Болеро» таким, каким оно есть.

Ритуальная природа этого «Болеро» допускает неоднозначную оценку его хореографической составляющей. Движения Цветковой и ее партнеров могут показаться недостаточно выверенными, не соответствующими принятым профессиональным стандартам — которых в современном танце меньше, чем в балете, но они все же есть. Отсюда возникает вопрос: удалось ли Цветковой создать самостоятельную телесную форму высказывания?

На первый взгляд, основания для такого сомнения есть. Движения и самой Ольги, которая, подобно бежаровским исполнителям, находится на возвышении — круглом столе, и ее безымянных партнеров, расположившихся у подножия, расхристаны, не отточены, допускают грязь. Но это так исключительно до тех пор, пока мы как зрители считаем, что пришли на спектакль, завершенную форму, стремящуюся к «правильному» исполнению. Если же посмотреть на это «Болеро» как на квазиритуал, на действо, цель которого — высвободить силу, временами небрежная пластика обретает смысл. Неважно, топчутся ли мужчины у подножия стола, дышат ли громко и со свистом, мерно отмечая каждым выдохом еще один шажок навстречу божеству, изображают ли руками и ногами заводские поршни, выбивают ли по собственной груди ритм, стоят ли на коленях — они «собирают» энергию, которой после «разогревочной» первой части пропитается «сакральная» вторая. Кто нечетко приземлился, кто косолапо наступил на ногу, а кто неудачно сократил дистанцию с партнером, тут не имеет значения. Это разогрев, подготовка, которая позволит Ольге Цветковой встать, попереминаться под первые звуки равелевского «Болеро» (начало действа идет без музыки, ему аккомпанируют грохот шагов и громкое дыхание танцовщиков) и ненадолго войти в транс — то ли исполнительский, то ли реальный.

Фото — Екатерина Христова / Еврейский музей и центр толерантности

Естественно, здесь нет сюжета, но есть линия развития, путь, который проходит перформер. Цветкова начинает с небольших шагов, чтобы затем перейти к «плоскостному» движению, будто ее тело сошло с настенных росписей в древнеегипетских пирамидах, потом изображает птицу, раскачивается в трапециевидном плие, кривовато выбрасывает ноги и даже повторяет часть бежаровского рисунка — только крайне медленно. У этого действа один закон: каждый поворот пластического рисунка должен соответствовать представлению о «драматургии» ритуала. Цветкова разом препарирует и воспроизводит неведомую службу, демонстрирует, как ее тело чувствует соединение с силой, которую дают бесконечные повторы. Анализ и экстаз в одном флаконе, тщательно отмеренные так, чтобы одно не мешало другому, но дополняло, усиливало, — вот на чем построено это «Болеро». Поэтому в нем нет места виртуозности: сложно предугадать, как тело отреагирует на необходимость находиться в предельном состоянии.

Это «Болеро» не столько предлагает новую интерпретацию знакомого произведения, сколько меняет способ восприятия. Там, где у Бежара повторение становится возможностью проявить индивидуальность исполнителя, у Цветковой оно, напротив, позволяет от этой индивидуальности отказаться, раствориться в ритме, в общем усилии, в чем-то, что невозможно до конца ни назвать, ни изобразить. Бежаровское «Болеро» существует благодаря исключительности человека, оказавшегося в центре стола. Цветковское — благодаря его готовности перестать быть исключительным.

Фото — Екатерина Христова / Еврейский музей и центр толерантности

Ольга Цветкова — хореограф, режиссер, перформер и куратор, чья профессиональная биография складывалась на пересечении современного танца, театра и экспериментальных форм. Начав заниматься танцем в Екатеринбурге, она присоединилась к «Кинетике» Саши (Александра) Пепеляева, а затем отправилась в Амстердам, где училась хореографии в SNDO и режиссуре в DAS Theatre. Вернувшись в Россию, Цветкова работала с Домом культуры «ГЭС-2», musicAeterna, Домом Радио, Александринским театром и концертным залом «Зарядье», основала в Петербурге «Академию нового танца».

Круг ее художественных интересов не ограничивается современным танцем: Цветкова обращается и к балетной классике — «Лебединому озеру», «Весне священной», «Болеро», — и к перформативным практикам, связанным с исследованием ритуала, мистического опыта, измененных состояний сознания. Классическое произведение становится для Цветковой не столько материалом для новой хореографической версии, сколько возможностью проверить, что происходит с телом, когда привычные правила сценического существования перестают действовать. Отсюда и характерная для работ двойственность: интерес к устройству движения соседствует с попыткой выйти за пределы сознательного контроля над ним.

Тата Боева