You have no items in your cart.
Музыка быта. В поисках аутентичности
Книга называется учёно, но ее предмет самый что ни есть жизненный — музыка быта. Образованные музыканты относятся к ней в лучшем случае снисходительно. Фольклористы ею мало интересуются как неаутентичной; композиторы, как правило, стесняются всякой связи с ней. Народная она или не народная? Что-то между народной и популярной? Значит, все же скорее народная? Слово популярный означает общий для всего общества. Тогда что же ее стесняться? Стесняться значительной, если не больше, части народа?
История книги
У этой книги 25-летняя история и 55-летняя предыстория созревания идеи, концепции, конструкции или даже теории.
Латинское понятие вернакуляр пришло в музыкознание из лингвистики, и означает местное наречие со всей его обыденностью, идиоматикой и просторечной грубостью по отношению к государственному языку. В российском музыкознании это ближе всего к понятию музыки быта, включая фольклор и популярную музыку. Я думаю, что отношение к ней как к достойному предмету изучения я восприняла с юности от работ Асафьева, а жизнь привела меня к нему своими путями, интегрируя опыт ленинградского, московского и израильского периодов.

Marina Ritzarev. The Paradox of Musical Vernaculars.
Cambridge Scholars Publishing. Newcastle upon Tyne, 2023
Ленинград-Москва
Готовность к социо-антропологической сфере сформировалась благодаря невозможности работать в академических учреждениях как в Ленинграде – так и в Москве.
Работа в Нотном отделе ГБЛ (сегодня Российская Государственная Библиотека, РГБ), созданном на базе Румянцевского музея, куда поступали обязательные экземпляры всех нот, издававшихся в России с 1863 года, и я каталогизировала десятки и сотни изданий бытовой музыки, раскрывших мне глаза на плоть и кровь звучащей среды за пределами классических партитур XIX – начала XX века.
Второй бесценный опыт я приобрела в Музее им. Глинки, работая с архивами. Материалы частных архивов раскрывают деятельность и переживания их субъектов, и они окунули меня как «бумажного теоретика» в сферу социальной борьбы за выживание в сложнейшем социуме исполнительства и антрепренерства.
Следующая работа в Центрмузинформе при Союзе композиторов оживила и словно инсценировала то, что я видела в архивах.
Если наложить все эти новые знания на русскую музыкальную культуру XVIII века, которую я изучала со страстью и азартом по книгам и архивам, в контексте истории, политики, литературы и искусств, гоняясь за рукописями хоровых концертов и сводя в партитуры голоса, которые могли находиться в разных хранилищах (и всё это для того, чтобы представить более полную карту русской музыкальной культуры того времени, когда хоровой музыке принадлежало значительно большее место, чем об этом сложилось представление по ряду исторических и политических причин), — то станет понятно, какой школой для меня явилась Москва 1970-80-х годов. И всё это, не считая работы над монографией о Сергее Слонимском и детской музыкальной энциклопедией, которую Валентина Васильевна Рубцова решила мне заказать — спасибо ей. А сколько дали мне беседы со старшими коллегами: Галиной Борисовной Колтыпиной, зав. Нотным отделом РГБ, Ириной Константиновной Травиной, зав. Архивным отделом Музея, Софьей Федоровной Ширинской, Ларисой Владимировной Немтиной и Владимиром Александровичем Чайковским в Центрмузинформе!
Не удивляйтесь, что я так далеко зашла в связи с книгой о вернакулярности. Сам феномен вернакулярной музыки — это только половина книги. Вторая половина о том, как к этому относились или не относились композиторы высокой музыки в русской и еврейской культурах. Это разговор о национализме, снобизме, традиционализме, религии, истории, политике и культурном глобализме.
Несмотря на то, что идея родилась как-то сразу, едва ли не спонтанно в 1998 году, я стала думать о книге позже. Помню, в 2003 я изложила ее Л.Г. Ковнацкой, и она ее поддержала. Я стала обращаться в издательства, но они не заинтересовались, и слава богу — тогда я бы не справилась. Понадобилось еще 20 лет и 10 статей.

Израиль
В мае 1991 я впервые наблюдала в Израиле празднование Дня Независимости и поразилась, услышав по радио песни «Катюша» и «Синий платочек» на иврите. Подумала: господи, неужели такая провинция! В России их чуть ли не полвека как не пели.
Позже в Тель-Авиве, в небольшом кругу коллег-музыковедов моего же поколения я увидела, с каким удовольствием они поют хором израильские песни. Я не помню такого ни в Москве, ни в Ленинграде, хотя в малых городах России это еще вполне практиковалось. Наконец, в 1998, на довольно многолюдном вечере в доме одной из коллег по Бар-Илану в честь главы нашего отделения, я наблюдала уже более массовое хоровое пение израильских песен, с проектором, показывающим на стене тексты – мелодии все знают. Рядом со мной сидел проф. Ури Шарвит, который полушутя сказал мне: «Это израильский фольклор». Половина шутки заключалась в том, что композиторы-авторы этих песен всем известны, то есть анонимность как чуть ли не главный признак фольклора отсутствовала. Но вторая половина для меня не была шуткой. В этот момент я поняла, как прав был наш Феодосий Антонович Рубцов, профессор Ленинградской консерватории в том единственном, что я запомнила из его курса: функция. (Не потому что там больше нечего было запоминать, а потому что в моей голове был ветер.)
Так вот: пение хором для самих себя, когда нет разделения между исполнителем и слушателем это базовое функционирование фольклора. Несмотря на смену поколений и демографии, а также общую урбанизацию, коллективное пение в Израиле остается исключительно популярным и социально важным времяпрепровождением, особенно во времена войн и террористических атак, когда чувство единения и взаимной поддержки особенно важно. Его даже называют светской молитвой.
Ури Шарвиту я многим обязана. В самом начале моего пребывания в Бар-Илане он взял меня в свой проект «Музыка в общинах иммигрантов в эпоху масс медиа». Я работала с бухарскими, грузинскими и российскими еврейскими общинами, и в эти же годы в начале 1990-х я посещала его семинары. На этот раз, без ветра в голове, я очень много узнала, много читала и стала вполне западным этномузыкологом. Особенно мне запомнились эпизоды, когда одну и ту же песню студенты представители разных общин считали своей. Они спорили, но спор был бесполезен, потому что они все были правы. А запомнились они потому, что в Израиле, где живут евреи из многих частей света, включая Европу, Северную Америку, Латинскую Америку, Ближний Восток, Северную Африку, Центральную Азию, такие эпизоды встречаются на каждом шагу в связи с национальными кухнями, обычаями и прочими культурными реалиями. Один из них произошел со мной и произвел на меня ошеломляющее впечатление.
В 1994 году, когда я работала в Бар-Илане на очень скромную стипендию от Министерства абсорбции, деньги от которого то поступали, то нет, и все было очень зыбко, душа моя рвалась к чему-то действенному, экшен. Даже не из-за денег, потому что мой муж, композитор и аранжировщик Сергей Рыцарев-Абир, был востребован, преподавал в Тель-Авивской Академии оркестровку и сам имел заказы. Однажды я открыла местную газету и увидела объявление, что нужна няня и домработница. Это мое, — решила я. (Когда-то в 12 лет на отдыхе мне стало скучно болтаться с ребятами, и я пошла работать в совхоз.) Хозяин, отец трех детей, из семьи выходцев из Ирана, его покойная жена — из сирийских евреев, а подруга — из иракских. Это были три года интереснейшей аккультурации. Однажды он вытащил из чулана самовар и, желая меня просветить, спросил, знаю ли я что это, и добавил, что привез его из Тегерана, когда бывал там до исламской революции. Да, сказала я, самовар, это очень распространенная вещь в России. Он удивился. Тогда я, желая просветить его, рассказала из каких двух русских слов состоит слово самовар. Это его озадачило, и он тихо, но твердо сказал. «Нет, это состоит из двух персидских слов: само означает томиться на медленном огне, а вар – самó». На это мне нечего было возразить.
Не углубляясь в свои поиски по словарям и консультации с лингвистами, коротко замечу: это очень древний артефакт (древнейшему, найденному в Армении, 3000 лет), распространенный на Ближнем Востоке, в Греции (у Цицерона встречается слово Authepsa, с которого, видимо, совершилась славянская калька). Или, что равно вероятно, поскольку слова, похожие по звучанию на самовар, бытуют во многих восточных языках, это могла быть так называемая народная этимология, когда звучание чужого слова подходит по смыслу понятиям своего языка. Самовар в этом смысле исключительно гладко вписался в русский язык.

Национальное и глобальное
Почему же западный мир считает, что самовар — русское слово? Так написано и в Оксфордском русско-английском словаре. Думаю, потому, что примерно на грани XIX–XX веков культурная репутация Российской Империи в западном мире была значительнее любой восточной, и запад принял на веру русскую интерпретацию, которая в данном случае оказалась исторически недостоверной. Все переплетается, таким образом, в истории культуры, и исконные национальные артефакты и традиции могут оказаться спорными.
Проблема национального в музыке волновала меня начиная с исследования творчества Бортнянского, итальянизмы которого были сильно преувеличены в XIX веке. В первые годы в Израиле я надеялась сравнить музыку еврейских композиторов России, Израиля и Америки и вывести некий инвариант, который был бы ответом на то, что такое еврейская музыка. Красивая, но нелепая затея. После истории с самоваром, моя вера в осязаемость национальных признаков в культуре потеряла свою почву.
К счастью, в это время я не прошла по конкурсу на штатную должность в Бар-Илане, несмотря на невероятно высокую рекомендацию Ричарда Тарускина. Однако его поддержка вернула мне веру в себя как раз к тому времени, когда аккультурация в израильской культуре и западном музыковедении изрядно продвинулась, и после семилетнего пребывания своего рода «под паром», стали зарождаться новые темы исследований.
Я посоветовалась с Ури Шарвитом, как мне развить свой статус. «Вы должны ездить на конференции, знакомиться с коллегами, приобрести международную репутацию. Появятся публикации на английском», — сказал он. «Но никто не проводит конференции по русской музыке XVIII века!» — «Неважно, цепляйтесь за любые конференции».
Так я и сделала, и однажды пришел е-мэйл из Канады, приглашающий на конференцию Vernacularity: Policy and Language. После истории с самоваром и некоего прозрения в отношении песенной культуры в Израиле и того, что там делали «Катюша» и «Синий платочек», я была готова. Более того, я успокоилась с проблемой национального, решив сначала разобраться с тем, что на подступе к ней — с вернакуляром.

Марина РЫЦАРЕВА — выдающийся ученый-музыковед, доктор искусствоведения, профессор Бар-Иланского университета и Тель-Авивского университета (Израиль). один из крупнейших в мире специалистов в области русской музыки.
Родилась в Ленинграде. В 1969 окончила Ленинградскую консерваторию. Музыкальному искусству русского барокко и раннего классицизма посвящены кандидатская (1973) и докторская (1989) диссертации, книги о Дмитрии Бортнянском (1979, 2-е изд. 2015) и Максиме Березовском (1983, 2-е изд. 2013), «Духовный концерт в России второй половины XVIII века» (2006), вышедшее в Англии обобщающее исследование Eighteenth-Century Russian Music (Ashgate, 2006), в котором предложена новая концепция этого периода.
Марина Рыцарева — автор популярной музыкальной энциклопедии для юношества «Музыка и Я», выдержавшей 5 изданий (1994, 1998, 2000, 2006, 2014), книги о Сергее Слонимском (1991), многочисленных статей, в том числе написанных специально для газеты «Музыкальное обозрение».
С 1990 по 2020 Марина Рыцарева жила в Израиле, работала в Бар-Иланском и Тель-Авивском университетах. В 2020 переехала в США. Сфера ее научных интересов в последние десятилетия — социо-антропологический анализ музыкального творчества, еврейская музыка, проблемы национальной культуры и музыкальной самоидентификации, музыкальная культура иммигрантских общин, музыкальная семиотика.
В 2014 в британском издательстве Ashgate издана книга Марины Рыцаревой о Шестой симфонии Чайковского: Tchaikovsky’s Pathétique and Russian Culture — практически единственное культурологическое исследование, вышедшее к 175-летию со дня рождения композитора. На русском языке это издание опубликовано в 2017 в издательстве «Композитор • Санкт-Петербург» под названием «Тайна Патетической Чайковского (О скрытой программе Шестой симфонии)».
В 2016 в Израиле вышла книга «Иосиф Барданашвили: Жизнь в трех измерениях (3D). Беседы с композитором».
Посчитав необходимым познакомить зарубежного читателя с выдающимися трудами Анатолия Павловича Милки, Марина Рыцарева перевела его книги об Искусстве фуги и Музыкальном приношении И.С. Баха: Rethinking J.S. Bach’s The Art of Fugue (Routledge, 2016) и Rethinking J.S. Bach’s Musical Offering (Cambridge Scholars Publishing, 2019).
В 2023 опубликована ее новая книга The Paradox of Musical Vernaculars (Cambridge Scholars Publishing), о которой автор рассказывает в этой публикации.
Вернакуляр — термин удобный, но слишком общий
Прежде всего я разделила общее понятие вернакуляр — бытовую музыкальную среду — на два крупных вида: устойчивый деревенский фольклор, а также бытующий в иммигрантских общинах репертуар, и меняющуюся эклектичную городскую звуковую среду, которая может включать деревенский фольклор в той или иной степени, подвергая его естественным изменениям в отрыве от его ритуальной функции и под влиянием популярной звукосферы. Чтобы назвать эти виды, я использовала понятия из биологии: филогенез (базовые генетические свойства видов) и онтогенез (свойства приобретенные в процессе адаптации к изменяющейся среде). Устойчивые репертуары я назвала фило-вернакулярными, а изменчивые — онто-вернакулярными. Сразу скажу, что четких границ между ними может не быть. Когда дело доходит до конкретных песен, в них часто сочетаются характерные признаки того и другого, но что-то доминирует.
Своим открытием считаю то, что фило- и онто- репертуары могут превращаться один в другой. То есть, если хорошо известно, что при миграции деревенского населения в город песни меняются, урбанизируются, приобретая черты популярной музыки (фило- становится онто-вернакулярным), то об обратных процессах можно найти очень редкие упоминания, хотя встречаются они довольно часто. А это как раз случай с «Катюшей», «Синим платочком» и в целом репертуаром в этом роде, еще довоенным, принявшимся в Израиле до образования государства, когда городская русско-еврейская молодежь, движимая идеями сионизма и идеалами толстовских коммун, поселилась на земле и занялась сельским хозяйством в кибуцах и поселениях. Потом уже песни военного и послевоенного времени присоединились и потеснили старые. Таким образом, русские популярные песни, которые пели в России популярные исполнители и которые никак нельзя отнести к деревенскому фольклору, стали петься в другой, далекой стране, хором, для себя, на воздухе, в переводе на иврит, с текстами, включающими упоминания местных реалий и природы. Эти песни обрастали вариантами как в музыке, так и в тексте – все это признаки аграрного образа жизни и соответственно, фольклора. Так онто- репертуар превратился в фило-вернакуляр. Подобные примеры я нашла в итальянской общине, иммигрировавшей в Пенсильванию (США), у грузинских евреев в Израиле, у русских старообрядцев в Бразилии. Такие превращения продлевают жизнь репертуару, потому что городские популярные стили сменяются каждое поколение-полтора, и на родине их уже не поют, а в диаспоре они консервируются. Аналогичные процессы, как известно, происходят с языком, который динамично меняется у себя на родине, но консервируется в эмиграции. Помню, как в 1960-х мы восхищались красивым и «подлинным» русским языком эмигрантов, а ведь и он когда-то был продуктом обновления в начале ХХ века.
Идея понравилась ряду коллег, и некоторые просили написать на эту тему для их сборников или журналов. Так я ее опробовала с разных сторон, в том числе в сравнении двух видов вернакуляр в музыке и кухне – там много общего. Евровидение дало мне много пищи для размышления, поскольку в его репертуаре явно присутствуют обе разновидности, но в разных пропорциях, и именно пропорции фило- и онто- имеют, на мой взгляд, значение как политические посылы наций-участниц. В качестве опыта я примерила эту теорию на ламенто Якова Бронзы в «Скрипке Ротшильда» Чехова и трансформации его мелодии в исполнении Ротшильда при совершенно других обстоятельствах.
Фольклор и духовная музыка — параллели
Духовная музыка, на которой я специализируюсь, по своей структуре является живой параллелью вернакулярного. Она тоже макро-жанр, объединяющий два самостоятельных жанра: литургический (строго следующей канону, что соответствует устойчивому фило-вернакулярному фольклору) и паралитургический, не признающий канонов и создающий свою музыку в каждую эпоху в соответствии с ее стилем — как популярным (что перекликается с онто-вернакуляр), так и серьезным. Статья об этом переведена на русский и опубликована в журнале Opera musicologica. Я назвала ее «Царь Давид и лягушка» по библейской притче, согласно которой, когда царь Давид шел и сам себя хвалил за прекрасные псалмы, которые он сочинил, лягушка ему выговорила, чтобы он не возносился, потому что она сочинила еще больше псалмов. Если перевести это на мою теорию, то царь, в силу своего статуса создал канон — параллель фило-вернакуляр, то лягушка как каждый простой смертный славит Господа на свой лад — параллель онто-вернакуляр. Мораль этой притчи близка мне тем, что в ней защищается ценность паралитургической музыки, такой же свободной, искренней и эклектичной, как онто-вернакуляр репертуары; но подвергнутой незаслуженной маргинализации в силу снобизма / ханжества пуристов канона и того, что многие не задумываются о функциональном различии между литургичесиой и паралитургической музыкой. Отсюда вытекает главная идея второй части книги.
Спорные символы народного
Итак, первая часть книги предназначена больше для этномузыковедов, предлагая некий инструмент, объясняющий неожиданные трансформации песенных репертуаров в других культурах, которые фольклористы фиксируют, но не задаются вопросом, как и почему это происходит. Вторая же часть, «Дилеммы национальных композиторов», обращена к представителям критического музыкознания, в котором проблема национализма неизменно занимает большое место, но не похоже, что она легко решается. Это приводит к сомнениям в состоятельности самой проблемы. Ведь цитирование народных мелодий, ритмов или тембров говорит о том, что композитор представляет некий народ или этнос, но не обязательно свой. Бетховенские «Квартеты Разумовского» op. 59, где он использует песни из сборника Львова-Прача, еще не делают из него русского композитора. Тарускин в своей книге Defining Russia Musically великолепно продемонстрировал на примере Скрябина, что есть более сложные и более убедительные параметры национального, чем цитирование фольклора, которое часто ни о чем не говорит. Однако, оглядываясь на XIX и XX века, невозможно отрицать, что опора на фольклор (в ХХ веке еще и на литургику) в утверждении собственного национализма у композиторов всех рангов и стран была бесспорным и общепринятым средством. Вопрос в том, какой фольклор, потому что во второй половине XIX века пришло осознание того, что он разный: «аутентичный» (фило-вернакуляр) и какой-то менее ценный, «испорченный» (онто-вернакуляр).
Эта часть книги рассматривает отношение к фило- и онто-вернакуляр музыке в творчестве русских и еврейских композиторов, но открывает ее более общая глава «Из поля в салон», в которой я прослеживаю путь фольклора в композиторское творчество начиная с первых сборников народных танцев и песен в Испании и Ирландии в конце XVII века и далее в Европе. Так сформировались музыкальные маркеры культур. Распространяясь, они привлекали публику каждой страны своеобразием других народов и иногда получали названия по происхождению: полонез, аллеманда, сицилиана. Сюиты Баха — дань этому увлечению. Телеман гордился умением сочинять в разных европейских стилях. Сочинения с использованием национальных мелодий своей страны тоже появлялись, но изредка, еще не как мейнстрим в XIX веке.
Не каждый фольклор совместим с темперированной системой и регулярными метрами европейской музыки XVIII века. Русский точно не совместим, если говорить о деревенском фольклоре с его микротонами, глиссандированием, модальностью, свободной ритмикой, наконец, гетерофонией. От такого пения до милых аранжировок для голоса с пиано-форте в исполнении княгини Екатерины Романовны Дашковой, которыми так восхищался Дидро, дистанция непреодолимая. Мостом явилась та часть деревенского фольклора, которая была перенесена из деревни в столицу и в той или иной мере совместима с функциональной гармонией и регулярными метрами. Именно этот корпус русских народных песен зафиксирован в сборниках Трутовского и Львова-Прача. Они безусловно народные, и как таковые использовались и цитировались на протяжении всего XIX века и даже позже, Стравинским, но это уже песни урбанизированных крестьян, ставших слугами, строителями и ремесленниками. Это онто-вернакулярный репертуар.
Маргарита Мазо в своей академической публикации Собрания русских народных песен Львова-Прача (Margarita Mazo, Introduction and Appendixes in Nikolai Lvov and Ivan Prach, A Collection of Russian Folk Songs. Edited by Malcolm Hamrick Brown (Ann Arbor, UMI Research Press, 1987)] поместила приложение, в котором собрала версии помещенных там песен, записанные в фольклорных экспедициях в деревнях по всей России. Это совершенно бесценный материал для сравнения деревенского фило- и урбанизированного онто-вернакуляр. Можно видеть, как тактично и искусно Иван Прач вправил свободный ритм в регулярный и, конечно, вместо натурального вводного тона мы находим гармонический, что скорее всего произошло естественным образом до вмешательства Прача.
Модернизированный онто-веранкулярный фольклор оставался маркером национального, и этого было довольно. Различия между фило- и онто- никого не смущали до поры до времени, а именно до кучкистов. Сам язык профессиональной музыки должен был достичь такого уровня освобождения от функциональной гармонии и регулярного ритма, чтобы пойти навстречу звучанию крестьянского пения и воспроизвести его в композиторской музыке — процесс, занявший столетие: с 1860-х до 1960-х. Россия не случайно оказалась впереди в этом процессе, будучи страной аграрной, с огромным крестьянским населением и долгим крепостничеством. Она выработала этический культ крестьянства, который способствовал развитию его эстетического воплощения в строгом следовании фило-вернакулярной традиции. В главе «Поющий крестьянин» я прослеживаю формирование двух национальных «супер-икон» в семантическом смысле: идиоматику крестьянского пения и — позже, а затем параллельно — знаменный распев.
Чем больше укреплялся культ крестьянского фило-вернакулярного, тем больше развивалось отторжение онто-вернакулярного. Срабатывала древняя философия аграрианизма (больше знакомого как руссоизм), согласно которой моральные ценности сосредоточены в сельском укладе, а город связан с деградацией, коррупцией и т.д. В развитие и иллюстрацию культа фило-вернакуляр я поместила главу «Сергей Слонимский и неофициальный национализм 1960-80-х». Для этого композитора, последовательно, с подлинной индивидуальностью и большим талантом развивавшего обе супер-иконы, не было большего оскорбления в искусстве, чем городской фольклор.
Мой вопрос в связи с этим к пуристам фило-вернакуляр во всех, особенно восточно-европейских странах: если композитор желает быть национальным и представлять свой народ, то как можно не считать достойной частью своего же народа тех, кто урбанизировался?
К счастью для музыки, для публики и для национальной гордости русской культуры, у Чайковского, если и была подобная дилемма под влиянием кучкистов, именно онто-вернакуляр оказалось в основе его русского мелодизма, и он остался композитором всего народа.
Народы без земли
Что касается фило-вернакуляр и онто-вернакуляр в творчестве еврейских и израильских композиторов, это совсем другой случай, потому что евреи диаспоры (так же как цыгане и афро-американцы) это безземельные и маргинализованные общины, и у них фило-вернакулярного, связанного с аграрным жизненным циклом, не было и быть не могло. Однако фольклор этих народов — в принципе онто-вернакуляр, поскольку возник как гибрид с музыкой коренного населения – обладает особой экспрессией и долгожительством (то есть чертами фило-вернакулярного) в отличие от онто-вернакуляр окружающего населения.
Что же касается Израиля, то, возвращаясь к началу, его фило-вернакуляр фольклор сформировался на земле из русских популярных песен. Однако проблема израильских композиторов, на мой взгляд, в том, что модернистская эстетика современного композиторского творчества не допускает или не знает, что делать с тематизмом популярных песен. Или не родился еще в Израиле композитор, который хотел бы и мог найти стиль серьезной музыки совместимый с песенным мышлением израильского общества. В книге я не раз повторяю слова князя В.Ф. Одоевского о Глинке, который «возвысил народный напев до трагедии». Это идеальная формула высокого национального искусства. Единственным композитором, который совершил это с еврейской музыкой, был Д.Д. Шостакович — великий русский композитор мирового масштаба, который оказался еще и Глинкой еврейской музыки.
Марина Рыцарева
Книги Марины Рыцаревой
Рыцарева М.Г. Дмитрий Бортнянский. Жизнь и творчество. – СПб.: Композитор • Санкт-Петербург, 2015. – 392 с.
Рыцарева М.Г. Максим Березовский. Жизнь и творчество. – СПб.: Композитор • Санкт-Петербург, 2013. – 227 с.
Рыцарева Марина. Духовный концерт в России второй половины XVIII века. – СПб.: Композитор • Санкт-Петербург, 2006. – 244 с.
М.Г. Рыцарева. Композитор Сергей Слонимский. – Л.: Советский композитор, 1991. – 251, [2] с.
Марина Рыцарева. Иосиф Барданашвили: жизнь в трех измерениях (3D). Беседы с композитором. – Тель-Авив, VeDiScore, 2016. – 288 с., ил.
Ritzarev M. Tchaikovsky’s Pathétique and Russian Culture. – Farnham: Ashgate, 2014. — 170 pages.
Рыцарева М.Г. Русская музыка XVIII века. – М.: Знание, 1987.
Рыцарева М.Г. Тайна Патетической Чайковского: (О скрытой программе Шестой симфонии). – СПб.: Композитор • Санкт-Петербург, 2017. – 176 с.: [24] ил., нот.
М.Г. Рыцарева. «Музыка и я. Популярная энциклопедия для детей». – М.: Музыка, 1998 – 368 с.
