You have no items in your cart.
«Купите бублики». Был ли Второй виолончельный концерт Шостаковича скрытым посвящением?
Открытие сезона Московской филармонии осенью 1966 года планировалось посвятить празднованию 60-летнего юбилея Шостаковича и предусматривало премьеру его нового сочинения. Весной партитура должна была быть готовой, чтобы успеть расписать оркестровые голоса и выучить.
Так оно и было. 27 апреля 1966 года композитор писал своему близкому другу, можно сказать, конфиденту, Исааку Давыдовичу Гликману, которому он обычно сообщал о новых сочинениях и важнейших событиях своей жизни:
Тoлькo чтo я зaкoнчил 2-й кoнцерт для виoлoнчели с oркестрoм. Т.к. в этoм прoизведении нету литерaтурнoгo текстa и прoгрaммы, тo зaтрудняюсь хoть чтo-либo нaписaть oб этoм opus’е. Πo рaзмерaм oн длинный. B нем три чaсти. 2-я и 3-я чaсти идут без перерывa. Bo втoрoй чaсти и в кульминaции третьей чaсти имеется темa, oчень пoхoжaя нa oдесскую песню «Купите бублики!» Никaк не сумею oбъяснить, чем этo вызвaнo. Нo oчень пoхoже. (Письма к другу: Шостакович – Исааку Гликману. Москва – Санкт-Петербург: DSCH – Композитор, 1993. C. 212—13.
Письмо короткое, лаконичное, чисто информативное, за которым ничего не скрыто. Но это смотря как прочитать и в каком контексте.
Раскрутим события назад.
Ностальгия по «Бубликам»
«Купите бублики!» как призыв торговки и как песня появляется в творчестве Шостаковича не впервые. Почти за сорок лет до этого он использовал этот призыв в опере «Нос» (1927-28), хотя и без мелодии, sprechgesang (речитатив) на одной высоте. Возможно этот короткий эпизод был как-то навеян только что появившейся тогда, в 1926 году, песней, пародирующей культуру НЭПа и написанной для одесского Театра Миниатюр, текст Якова Ядова и музыка некого музыканта по фамилии Богомазов (или заимствованная из современного популярного фокстрота). Скорее всего, Шостакович просто ввел торговку в сцену с полицейскими для оживления действия и одновременно связи с современными реалиями. Так что этот случай, можно сказать, не в счет.
А вот следующее обращение композитора к «Бубликам», причем именно как всем известной мелодии, может оказаться ключевым для моей гипотезы. Это было 31 декабря 1965 года, на встрече Нового, 1966, на даче у Шостаковичей. Среди гостей, конечно, был Мстислав Ростропович. Придумали игру – сыграть свою любимую мелодию. Шостакович сыграл «Купите бублики!». Окружающие несколько удивились, на что он отговорился: «Так, юношеская ностальгия». Еще раз, это было 31 декабря 1965 года.
Москва, декабрь 1965
С этого момента идем чуть назад, к 20 декабря 1965 года. В тот день Владимир Высоцкий наконец сел писать письмо своему другу Игорю Кохановскому, которому давно не писал, но сейчас не терпелось поделиться. После извинений за молчание идет следующее:
Ну а теперь перейдем к самому главному. Помнишь, у меня был такой педагог — Синявский Андрей Донатович? С бородой, у него еще жена Маша. Так вот, уже четыре месяца, как разговорами о нем живет вся Москва и вся заграница. Это — событие номер один. Дело в том, что его арестовал КГБ. За то, что он печатал за границей всякие произведения: там — за рубежом — вот уже несколько лет печатается художественная литература под псевдонимом Абрам Терц, и КГБ решил, что это он. Провели лингвистический анализ — и вот уже три месяца идет следствие. Кстати, маленькая подробность. При обыске у него забрали все пленки с моими песнями и еще кое с чем похлеще — с рассказами и так далее. Пока никаких репрессий не последовало, и слежки за собой не замечаю, хотя — надежды не теряю. Вот так, но — ничего, сейчас другие времена, другие методы, мы никого не боимся, и вообще, как сказал Хрущев, у нас нет политзаключенных. (http://vysotskiy-lit.ru/vysotskiy/pisma/letter-11.htm)
Москва и правда бурлила, как и Ленинград тоже, да и интеллигенция везде, и отнюдь не только в СССР.
За две недели до этого, 5 декабря, в День Конституции, находившийся тогда на свободе Александр Сергеевич Есенин-Вольпин, организовал на Пушкинской площади митинг с требованием сделать процесс над Синявским и Даниэлем открытым.
Диссиденты, коммунисты и общественность
Двумя месяцами раньше выпустили Иосифа Бродского – не без участия Шостаковича, которого Анна Ахматова привлекла для кампании по его освобождению. Однако одновременно с освобождением Бродского арестовали Андрея Синявского и Юлия Даниэля.
Коммунисты Европы, обнадеженные Оттепелью и обескураженные действиями властей, громко выступали. Протесты не помогли. 13 февраля 1966 года процесс закончился приговором: Синявскому 7 лет, Даниэлю как раненому фронтовику – 5.
Через неделю, 63 самых видных членов Московского Союза писателей, включая Эренбурга, Паустовского, Аникста, Шкловского, Чуковского, Арсения Тарковского, Нагибина, Окуджаву, Ахмадулину, обратились с тщательно аргументированным письмом к Президиуму XXIII съезда КПСС, который должен был начаться через месяц и проходить с 29 марта по 8 апреля 1966 г., к Верховному Совету СССР и Верховному Совету РСФСР с просьбой отдать этих писателей им на поруки, объясняя это интересами страны, мира и мирового коммунистического движения.
Тщетность всех усилий не оставляла сомнений в конце Оттепели, по крайней мере у Шостаковича. Неудивительно, что общий характер этого сочинения, задуманного и написанного одновременно с осуждением непокорных писателей, трагический.


Объект посвящения?
Александр Ивашкин предполагал, что скрытым мотивом за этой трагичностью могла быть смерть Анны Ахматовой 5 марта 1966 года, как раз незадолго да даты окончания первой части Концерта. Но, если так, зачем было бы скрывать такое посвящение? Ахматова к тому времени была вполне легализована. Почему протагонист концерта – виолончель – явно мужской тембр? Наконец, как вяжутся «Бублики» с образом или биографией Анны Ахматовой, ассоциирующейся скорее с Серебряным веком, чем с криминальным миром Одессы?
Никаких свидетельств об отношении Шостаковича к показательному процессу Синявского и Даниэля, по-видимому, не сохранилось. Но не знать он не мог, тем более что как председатель Союза композиторов РСФСР, депутат Верховного Совета СССР и Верховного Совета РСФСР, он был адресатом обращения писателей, а также, мог быть идеологически проинструктирован, зная об этом деле больше, чем простые граждане.
Почему Андрей Синявский?
Моя догадка состоит в том, что, сочувствуя обвиняемым в конкретной ситуации, Шостакович мог чувствовать духовную и творческую близость с Андреем Синявским. Оба, несмотря ни на какие разочарования и собственные беды, верили в идеалы революции и переживали за то, что вместо свободы и процветания она принесла народу порабощенность и нищету. Оба, не евреи по крови, использовали еврейскую семантику как подтекст протестного свойства. У обоих гротеск был излюбленным творческим приемом и обоих сравнивали с Гоголем. (Lewis Owens, On Trial: Shostakovich, Sinyavsky and Socialist Realism. DSCH Journal, 29 2009: 50–53)
Шостакович мог оценить сарказм Синявского, придумавшего себе такой вызывающий псевдоним как Абрам Терц и непонятно над кем насмехавшийся – то ли над евреями, то ли над русскими. Абрам Терц, однако, это не просто однозначно еврейское имя. Это имя конкретного одесского персонажа, известного вора, карманника, героя бандитских баллад (например «Абрашка Терц, карманник всем известный»). Добавим, что у Юлия Даниэля, еврея, был зеркальный псевдоним – русского «разбойника без ножа»: Николай (Колька Аржак) То есть перевернутые национальности – это для смеха, гротеска, сарказма. Главное, что оба псевдонима это имена преступников, какими эти писатели и стали, нарушив закон, и публикуя свои сочинения за рубежом, идя на это по единственной причине: так они могли поведать правду о жизни в советской России, где говорить правду была привилегия бандитов, которым нечего было терять.
Любопытно, но и Синявский с Даниэлем и Шостакович скрывали свои намерения. Двое первых в выборе псевдонимов, второй в необъяснимости сходства мелодии с песней «Купите бублики».
На суде, задавая вопросы о том, почему оба подсудимых взяли себе такие псевдонимы, и выслушав их ответы о том, что у них не было никаких мотивов, им просто понравились эти имена, прокурор мог уже знать подлинные ответы, если он ознакомился с изъятыми при обысках материалами. Дело в том, что, как филолог (он был профессором Московского университета), Синявский изучал воровской фольклор, часто вместе с Высоцким. И в их бумагах можно было найти много ответов.
Композиторская «деза»
Сейчас я постараюсь показать, что Шостакович скрывал осознанное цитирование «Бубликов», а как показывает черновик автографа партитуры, он использовал «Бублики» осознанно и в определенном месте, на с. 10 даже вместо нот написал слово «бублики».

Вернемся к его письму Гликману и прочтем его, помня о других его письмах, в которых он должен был скрыть появление другой, в то время запрещенной цитаты.
Эта история известна. Я имею в виду письма Шостаковича к композитору и пианистке Эльмире Назировой, его ученице в аспирантуре в Московской консерватории. Это серия писем, написанных летом 1953 года, за 5 месяцев до премьеры, когда партитура 10-й симфонии была вчерне закончена. Шостакович цитировал запрещенного тогда Малера, начальную тему «Песни о Земле». В своих письмах, которые, как он не без оснований предполагал, перлюстрировались, он создал легенду, что в одной из тем симфонии он зашифровал ее имя, Эльмира, используя и смешивая буквенную и обычную нотацию: Э = Ми, Ль = Ля, Ми, Ре. Затем переписка оборвалась так же внезапно, как и началась.
Письмо Гликману, на мой взгляд, имеет ту же функцию, прочтем его еще раз:
Тoлькo чтo я зaкoнчил 2-й кoнцерт для виoлoнчели с oркестрoм. Т.к. в этoм прoизведении нету литерaтурнoгo текстa и прoгрaммы, тo зaтрудняюсь хoть чтo-либo нaписaть oб этoм opus’е. Πo рaзмерaм oн длинный. B нем три чaсти. 2-я и 3-я чaсти идут без перерывa. Bo втoрoй чaсти и в кульминaции третьей чaсти имеется темa, oчень пoхoжaя нa oдесскую песню «Купите бублики!» Никaк не сумею oбъяснить, чем этo вызвaнo. Нo oчень пoхoже.
Итак, он подчеркнул, что концерт не имеет никакой программы – чистая музыка. Сухое описание количества частей как в описи имущества. Затем он даже чуть-чуть переиграл, написав дважды «очень похожая», «Но очень похоже». А главное – никак не сумеет объяснить чем это вызвано. Так, вдохновение художника, немного не от мира сего. Зачем ему это понадобилось?
Композитор знал, что критики были проницательные, и вопросы могли возникнуть. И, если мне пришло в голову, хотя и совершенно случайно, что концерт мог бы быть хорошим саундтреком к фильму о процессе Синявского и Даниэля, то это могло прийти и другим, тем более тогда, когда все всё помнили. Ему нужно было оставить аффидевит, и он это сделал, на всякий случай.
Музыка
Однако, какая связь между процессом над Синявским и Даниэлем и цитированием одесской песни «Купите бублики» во Втором виолончельном концерте?
Мой взгляд на возможную человеческую и творческую реакцию Шостаковича приводит меня к интерпретации его обращения к песне «Купите бублики» как символической параллели образа Абрама Терца – альтер-эго Синявского. То и другое отсылает публику к одесскому криминальному миру. Однако дело не только в факте использования «Бубликов» как некого символа, а в том, что происходит с этой темой в общей драматургии концерта.
Здесь нужно сказать о темах и образах этого произведения и об их характерах и поведении в драматургии. Шостакович относился к концепции этого концерта менее всего как к виртуозной пьесе, напротив, очень серьезно и представлял его себе как 14-ю (на тот момент) симфонию. Тем-образов и отдельных коротких эпизодов-символов с определенной тембровой окраской здесь очень много. Более того, в концерте есть цитаты и само-цитаты, а также ряд загадочных эпизодов мистического, как бы абстрактно-«нездешнего» характера. Их можно разделить на группы. Прежде всего, вырисовываются конфликтные образы, условно говоря, протагонист и антагонист.
Протагонист
Протагонист здесь совершенно очевидно виолончель соло, которая практически не замолкает на протяжении всего концерта. Шостакович наделяет ее тремя главными темами – все вокального характера. В первой части главная тема медитативная, из тягучих шостаковичевских ларго, с оборотами русской протяжной песни среди угловатых хроматических ходов и начинающаяся как серия, из неповторяющихся тонов. Общий тон печали, благородства, достоинства.
Главная тема второй части это «Купите бублики». Она представлена не полностью, минимально, так, чтобы ее безошибочно узнать. Главная тема финала – это не что иное, как цитата из Мусоргского, Вступления к «Борису Годунову». Образ понятен, назовем его условно Юродивым как символом страдающего народа.
Все три эти темы имеют общее мелодическое зерно в диапазоне тонической малой терции. Если главная тема первой части, условно говоря, образ героя, и она цельная как его характер, не меняется, появившись в конце финала, то «Бублики» и Юродивый меняются, причем в той же угрожающей динамике, как «Расходилась, разгулялась» в Сцене под Кромами, в конце «Бориса Годунова», что делает их сопоставимыми по силе с темой Антагониста.
Антагонист
Антагонист легко узнаваем своим контрастом и агрессивностью. Как сценический или даже кинематографический эффект, этот эпизод, сугубо инструментальный, с огромной силой, всей оркестровой медью, фанфарой, врезается как сирены сил безопасности в мирную скерцозность «Бубликов». Это и есть то, что по письму Шостаковича Гликману «2-я и 3-я части идут без перерывa». Уж точно без перерыва! Если в этом моменте attacca – итальянский музыкальный термин – означает «без перерыва», то в образном и эмоциональном смыслах публику впечатляет сколь внезапное, столь и беспощадно грубое нападение.
Здесь Шостакович тоже не обошелся без цитаты. Буквально одной интонацией он дает ассоциацию этой фанфары с «Кукаре-куку, Царствуй лежа на боку!» из «Золотого Петушка» Римского-Корсакова. Этим он не только подтверждает, что эта нечеловеческая фанфара, скорее всего, символизирует власть и насилие, но успевает и поиронизировать над всемогуществом этой власти. Конечно, не в каждом зале найдется слушатель, который это оценит, но композитор вложил в эти такты максимум семиотической информации.
Если на стыке Второй и Третьей частей в образном смысле силы человеческого и бесчеловечной машины несопоставимы, власть подавляет, то в кульминации Третьей части тема «Бубликов» раскачивается с такой стихийной мощью, которая может и потягаться с силой тех фанфар, которые прежде ее буквально смели.
Особые символы
Есть еще важный эпизод — они все важные, но этот как бы сюжетный, в конце Первой части, который передает Страх, Дилемму и Решение/Решимость. Это классический как в опере сериа диалог страха и скорби. Пугающие короткие фигуры меди вызывают панические пассажи виолончели. Затем все успокаивается, умиротворяется – до безмятежности. Это конец Первой части, прямо перед «Бубликами» второй.
Как такая образно-тематическая драматургия укладывается в историю Андрея Синявского?
Возможный сценарий
В первой части представлен благородный герой с его тревожными и тяжелыми переживаниями, мучимый некой дилеммой, решив которую в пользу борьбы, осознавая опасность и поборов страх, он освобождает свою совесть. Я интерпретирую эту часть концерта как параллель тому, что мог переживать Андрей Синявский перед тем как принять крайне рискованное решение писать честно и публиковаться за границей, но – выбора нет – под псевдонимом. В этот момент Синявский решается преступить закон во имя высокой цели, освобождается от страхов и превращается в «Абрама Терца».
Вторая часть практически вся основана на «Бубликах», от тихого, почти интимного начала – до красочного оркестрового развития – прямо до столкновения с фанфарами Третьей. В переводе на мой сюжет, около семи лет Абрам Терц спокойно печатался во Франции и не только, до момента разоблачения и ареста. Фанфары, ворвавшиеся в Бублики, изображают это так же ярко, как Разработка в первой части 6-ой Чайковского, которая врывается в безмятежное заключение экспозиции с такой же беспощадной жесткостью и внезапностью.
Третья часть. В ней, как в театральном финале проходят все темы, кроме фанфар, их просто нет, это был одномоментный эпизод в программе. Однако, повторяю, темы «Бубликов» и Юродивого приобретают колоссальный масштаб, который вполне может угрожать даже насилию фанфар, с которым нужно считаться.
Символика окончания
Ближе к концу Финала, 6 раз с учащающимися интервалами, проходит короткий, но очень заметный, контрастный всему, что звучало, какой-то не из этого мира, эпизод мистического характера. Александр Ивашкин назвал его Риторическим росчерком пера, а я называю Печатью благословения. Каждый раз в одной тональности, Соль мажор, он вызывает мгновенное, магическое освобождение от стресса, убеждающее, подтверждающее правоту и чистоту. Концерт заканчивается леденящими макабрическими «костяшками» ксилофона, как будто провожающими удаляющихся на пути по этапу узников.
В Концерте есть автоцитаты из Пятой симфонии и из Сюиты для двух фортепиано ор. 6, написанной юным композитором в 1922 году в память скончавшегося отца, Сюиты, задуманной как Первая симфония. Может быть, есть еще, которые я не опознала. В творчестве Шостаковича много таких автоцитат, одному ему известных, какие символы и воспоминания они для него означали. Поэтому программных толкований может быть много. Многие из нас поддаются этому искушению, и все толкования в принципе компрометируются загадочностью его собственного семиотического шифра.
С другой стороны, особенно важна уникальность в последовательности и корреляции между собой образов и эпизодов, а также многие аллюзии и цитаты, значение которых может быть понято образованными слушателями. Всё это вместе, во-первых, свидетельствует о наличии программы, а во-вторых, учитывая время создания и исторический контекст, значительно сужает круг возможных сюжетов.
Марина Рыцарева
Полная версия статьи опубликована онлайн на английском языке в междисциплинарном журнале Arts (Ritzarev, Marina. 2024. Was Shostakovich’s Second Cello Concerto a Hidden Homage? Arts 13: 80.
https://doi.org/10./3390/arts13030080
Я благодарю моих коллег Ольгу Дигонскую и Эсти Шейнберг за помощь с материалами и их экспертизой по Шостаковичу.
