«Она отвечает на вопросы, хотя ее ответы иногда уводят совсем в неожиданную область, — говорил о ней выдающийся дирижер сэр Саймон Рэттл. — Она — человек, который продолжает удивлять. Я бы назвал ее “летающим отшельником”, потому что она всегда на орбите, и лишь иногда посещает грешную землю. Но она не тот отшельник, который остается в своей пещере. Для нее важно видеть свет. И время от времени она приходит к нам на землю, приносит нам свет, а затем возвращается на свою орбиту. Она относится к композиторам, наполняющим свою музыку таким духовным экстазом, перед которым невозможно устоять».

Сама Губайдулина говорила, что пишет музыку для Бога: «Когда звуковая фантазия приходит ко мне, я не имею в виду ни себя, ни исполнителя, ни публику. Я имею в виду некую высшую субстанцию, которую считаю совершенно необходимой для своей жизни и вообще для жизни художника, но, может быть, даже и для человека вообще. Существование высшего совершенства, как бы мы это ни называли – абсолютом, или абсолютным совершенством, или Богом… Неважно, как вы это формулируете, но самое главное, чтобы было это высокое измерение в жизни».

В музыке Губайдулиной всегда есть это «высокое измерение». То колоссальное напряжение и эмоциональный накал, который присущ великим художникам в их отношении к миру, в стремлении высказать, утвердить в своем творчестве высшие духовные, нравственные идеалы — добра, света, гуманности, справедливости, свободы, истины. И противостоять злу, жестокости, ужасам и порокам. Противостоять через боль и страдание. В этом смысле Губайдулина — в одном ряду с Бахом, Малером, Шостаковичем, Шнитке. Ее музыка — как она сама говорила, «лишь попытка. Для нас, человеческих существ, ничто никогда не будет достигнуто так, как мы себе это представляем. То, что мы делаем, это — только попытки. Это наша судьба. Пусть будет так». И в то же время: «Сейчас ни один человек так не может сказать — как должно быть…» Подобных сомнений, колебаний, порой душевных терзаний немало и в ее творчестве — даже в названиях сочинений: «Чет — нечет», «Слышу… Умолкло…», «Сад радости и печали», Vivente – Non Vivente («Живое – Неживое»)…

«Музыка Софии Губайдулиной, — писала профессор Валентина Холопова, друг Софии Асгатовны и исследователь ее творчества, — это и мир Большого Человека, и мир тончайших ощущений, того “чуть-чуть”, о котором говорили Карл Брюллов и Лев Толстой. Для Губайдулиной, человека верующего и космически созерцающего образы религии, — причем, не только православно-христианской, но и любых народов мира, — важны идеи всесветности и вечности. И эта вездесущность, словно древнекитайское Дао, живущее и на небе, и на земле, поддерживает высоту духа в каждом ее сочинении. В то же время музыка Губайдулиной пронзительно человечна, воспринимается всеми нервными токами и внутренними, подкожными вибрациями. Она наполнена «вздохами», «придыханиями», «стонами», «смехом», «плачем», «дрожью», «трепетом», — всем спектром оттенков глубоко переживающей души. Эти парадоксальные в своем единстве космически-душевные свойства музыки представляются композитору незыблемыми, данными раз и навсегда: “Мне кажется, что музыка никуда не развивается, она просто звучит, как звучит Мир и Душа”».