Первая мировая война на страницах «Русской музыкальной газеты»

Первая мировая война на страницах «Русской музыкальной газеты»

Нерусское как русское

Второй вечер “современной русской музыки” (29 ноября, Малый зал Петербургской кон­серватории), можно было бы… назвать “экзотическим”… В са­мом деле, “три стихотворения из японской лирики” — Стра­винского, “из китайской поэ­зии” — Вейсберг и “восточные песни” Каратыгина, составля­ли все второе отделение этого вечера… Так как все познает­ся только при помощи сравне­ния, то применяя этот метод, придется отдать пальму пер­венства Юлии Вейсберг. Ее ки­таянки… очень заниматель­ны. Не лишенные несколько излишней декоративности все четыре номера говорят об из­вестной изобретательности (гармония), тонкости и, пожа­луй, красочности. Но “японцы” Стравинского возмутили меня до глубины души: Бог мой, да неужели то перо, которое с та­ким искусством и блеском писа­ло “Петрушку” и “Жар-птицу”, могло снизойти до таких гар­монических трюков, думал я, слушая эти три вокальные пье­ски (“Akanito”, “Mazutsumi”, “Tsaraiuki”); во всяком случае, это не музыка, а ряд случайных нотных знаков, получивших­ся от брызг кисти, смоченной в чернилах… Талант — не игруш­ка и не дар жонглера, который свободно можно перебрасывать из одной руки в другую, талант обязывает, прежде всего, а та­лант Игоря Стравинского обя­зывает вдвое — ибо это боль­шой, истинный талант.» (№ 49, стлб. 920)

Б. Тюнеев

От содержания к внешности
По поводу постановки «Пи­ковой дамы» в «Музыкаль­ной драме»

Когда-то в одной заметке о «Фаусте» я прочел следующие слова: исполнительница роли Зибеля отнюдь не была похожа на сентиментального влюблен­ного гетевского юношу. Про­винциальный аристарх, очевид­но, не читал Гете и не знал, что в погребке Ауэрбаха Зибель не без основания был удостоен прозви­ща «старой винной бочки».

Случай этот, конечно, единич­ный. Но, вероятно, и иные петро­градские критики основательно позабыли сочинения Пушкина, если стали писать о «пушкин­ских» будто бы героях «Пиковой дамы» Чайковского.

В опере этой, кроме заглавия, у Пушкина взяты лишь отдельные фразы, имена и история о трех картах. Вот какие превращения произошли с героями пушкин­ской повести. Своенравная ба­рыня-аристократка преврати­лась в «страшилище», «каргу», «старую ведьму», а ее безответ­ная воспитанница Лизавета Ива­новна — в страстную светскую красавицу. Ветреный влюблен­ный внук графини Paul Томский сделался душой холостой моло­дежи; его привязанность, княж­на Полина Елецкая, стала просто Полиной, подругой Лизы, усту­пив свою фамилию и титул но­воявленному жениху Лизы. Вме­сто 20-х гг. прошлого столетия перед нами почему-то «блестя­щий век Екатерины», хотя, кро­ме декоративного появления императрицы на балу, ничто, ка­жется, непосредственно к это­му времени не относится, а воз­раст графини находится с ним в прямом противоречии. Наконец, история о трех картах приобре­ла форму посредственной балла­ды с неизбежными призраками и предсказаниями. Ко всему этому Пушкин нимало не причастен…

Душою пушкинского Герма­на всецело владеет подавляе­мая напряжением воли страсть к игре. Рассказ о трех картах на­рушает его душевное равнове­сие и перспективой удовлетво­рения этой страсти… Оперный Герман — прежде всего влюблен­ный; его душой владеет страсть к Лизе. Вне этой страсти Герман, по его признанию, не существу­ет, и потому вся дальнейшая история с увлечением тремя кар­тами и внезапной жаждой богат­ства — неправдоподобна, более того — невозможна психологиче­ски. Получилась фигура глубоко фальшивая, перед которой герои фантасмагорий Гофмана кажут­ся образцами психологической правды… (№ 50, стлб. 942–943).

Лель

Римский-Корсаков вместо Вагнера

«Дирекция Петроградских императорских театров решила заменить вагнеровский цикл операми Римского-Корсакова (“Садко”, “Сказание о граде Китеже”, “Снегурочка”, “Майская ночь”)» (№ 49, стлб. 926)

Елки — долой

«Киевский учебный округ предписал не устраивать пред­стоящими рождественскими праздниками в сельских школах елок. Мотивом распоряжения выставлено то, что устройство елок — немецкая затея, а также то обстоятельство, что рацио­нальнее будет использовать для раненых средства, отпускаемые на елки.» (№ 50, стлб. 977)

Русские в Париже

«Русский сезон в парижской Большой опере как ни странно открылся постановкой панто­мимы Р. Штрауса “Легенда об Ио­сифе”. За нею следовали 3‑акт­ная опера Игоря Стравинского “Соловей”, хореографический триптих М.О. Штейнберга “Мидас” (“Метаморфозы”) и “Золотой петушок” Римско­го-Корсакова, совершенно искаженный, благодаря проявленным Г. Дягилевым футу­ристским тенденциям. Последняя постановка вызвала протест со стороны вдовы ком­позитора, Н. Н. Римской-Кор­саковой, и единодушное пори­цание серьезных музыкантов. Между тем, если бы Дягилев не был так склонен к сенсации, во что бы то ни стало, нынешний сезон мог иметь гораздо более серьезное художественное зна­чение. Как ни как, г. Дягилевым показаны Парижу четыре но­винки, из которых две, несмо­тря на их русское происхожде­ние, до сих пор не исполнялись в России.» (№ 50, стлб. 955–956)

Вспомнить Беляева

«В минувшем зимнем сезоне исполнились две годовщины: 10‑летие дня кончины М. П. Бе­ляева и 30‑летие первого устро­енного им концерта — “репети­ции сочинений А. К. Глазунова”. Обе исторические даты оста­лись неотмеченными. В буду­щем году музыкальное дело покойного М. П. Беляева долж­но праздновать свой 30‑летний юбилей. Летом 1885 г. была им учреждена музыкально-изда­тельская фирма, а зимой состо­ялся первый публичный рус­ский симфонический концерт. Мы не знаем, вспомнят ли об этом двойном юбилее. Настоя­щей заметкой мы хотим лишь напомнить о нем заблаговре­менно… Было бы желательно, чтобы лица, принадлежавшие к “беляевскому кружку”, вспом­нили теперь о пережитом ими в этот первый период кружка. Это было бы вполне своевремен­но…» (№ 50, стлб. 963–964)

Русская «Жидовка»

«Очередной новинкой опе­ры Зимина в Москве оказалась “Жидовка” Галеви. Признаюсь, с этим произведением знаком я ранее не был и шел в театр с большим предубеждением; я боялся, что “Жидовка” окажет­ся типичным ископаемым, уви­девшим свет только потому, что там есть выигрышная партия для нашего гостя, г. Дыгаса. И теперь сознаюсь в своей непра­воте. Прежде всего, “Жидов­ка” не устарела, хотя и пережи­ла свой век… “Большая опера”, это истинное создание фран­цузской (парижской?) культу­ры, не является придуманным, лабораторным продуктом. Луч­шие произведения этого жанра (как раз “Жидовка” и “Гугено­ты”) возникли не во имя празд­ных утех любителей оперно­го блеска, но являются плодом творческого вдохновения, вы­лившегося в тех формах, что были некогда своевременными и уместными… быть может, чи­сто-условная форма “большой оперы” окажется гораздо более приемлемой, чем формы квази- реалистические или даже лири­ческие… А сверх всего прочего Галеви был талантом, пусть не глубоким, но и не лишенным интересных черт…

“Жидовка” чрезвычайно сце­нична, а это всегда плюс для всякого театрального действа… Чтобы “Жидовка” зажила на сцене, исполнители должны удовлетворять двум требова­ниям: их вокализация должна стоять на безупречной высоте, а этот условный оперный жанр они должны принимать в серьез, без возражений. На второе, осо­бенно под руководством чутко­го и понимающего этот стиль режиссера г. Ивановского, ста­вившего “Жидовку”, наши опер­ные силы оказались способ­ными. Но по части вокальной культуры они мало удовлетво­рительны».

Во славу Царя

«Когда образовалась комис­сия по улучшению музыкально­го дела в армии и во флоте, Госу­дарю Императору благоугодно было обратить внимание на то, что наш народный гимн испол­няется военными хорами в раз­ных тональностях и повелел установить тональность F dur, как указанную самим автором, нормальную оркестровку и оди­наковый темп… Из 11 найден­ных партитур обращает на себя внимание одна с автографом гимна, присланным Львовым при письме от 9 апреля 1845 г. своему товарищу Аблову, из ко­торого извлекаем следующие строки, имеющие особенную ценность: “Исполняя желание твое, посылаю тебе “Боже, Царя, храни”, написанный на квартет. Тут все голоса, ежели вздумае­те все вместе воспеть молитву за Царя. Только смотрите ни­каких нежностей и слабостей не надо: русские должны петь Царскую с силою, с огнем, пря­мо, — нечего стыдиться» (№ 50, стлб. 975)

Музыканты — воинам

«С передовых позиций вер­нулся певец Н. Н. Фигнер, от­возивший доблестным воинам теплые вещи от Министерства финансов и сената. Он сооб­щил следующее: “Из Львова че­рез Самбор я доехал до Сано­ка. 40 верст пришлось сделать на автомобиле. Я направился к передовым позициям, что­бы лично поклониться нашим доблестным защитникам ро­дины, лично передать им при­везенное… Я видел, как люди, пролежавшие несколько дней в окопах, подымались оттуда, чтобы идти дальше… с песня­ми и плясками. Такова сила и мощь русского воина. Ему ниче­го не страшно”» (№ 49, стлб. 926)

«МО», по материалам “Русской музыкальной газеты”

«МО» № 11 (533) 2024