Пьер Булез о Пауле Клее

Плодотворные идеи «Плодородного края»
Пьер Булез о Пауле Клее

В издательстве Ad Marginem вышла книга французского композитора Пьера Булеза (1925—2016) «Плодородный край. Пауль Клее». Специально для «Музыкального обозрения композитор, профессор Московской консерватории Юрий Каспаров анализирует не только саму книгу и текст Булеза, но и взаимоотношения музыки и живописи, художников и музыкантов.

Юрий Каспаров

Цилиндр, шар и конус

Первое, что я сделал, прочитав книгу Пьера Булеза «Плодородный край. Пауль Клее» — рекомендовал ее к прочтению всем своим студентам, и вот почему. Музыкальные и художественные произведения строятся по одним принципам. Но их внешние проявления — разные, и на первый взгляд, очень непохожие. Чтобы глубже понять фундаментальные законы музыки и ее основополагающие понятия, надо изучать их «работу» параллельно и в музыке, и в живописи.

Приведу пример. Допустим, у меня в руке цилиндр, или шар, или конус. Цилиндр и конус я держу основанием вниз. Проецируя эти тела на плоскость пола, я получаю во всех трех случаях круг. Проецируя их на плоскость стены, я получаю, соответственно, прямоугольник, круг и треугольник. Если некто пытается определить, что за тела у меня в руке, то одна лишь проекция на плоскость пола заставит его сделать неправильные выводы. То есть, для полноты картины необходимы две проекции. Произведения музыки и живописи – это те две условные проекции, позволяющие нам правильно понять положение вещей.

Булез, Пьер. Плодородный край. Пауль Клее
Под редакцией и с предисловием Поль Тевенен. Перевод Всеволода Митителло. М.: Ad Marginem, 2025. 135 с.

Булез этим и занимается в своей книге «Плодородный край. Пауль Клее». У Клее «плодородный край» — это таинственная страна, фигурирующая в сюжетах некоторых картин. Для Булеза «плодородный край» в данном случае есть возможность совершить сравнительный анализ и выявить все необходимые «проекции». «До знакомства с работами Клее я рассуждал только как композитор, что не всегда служит лучшим способом прийти к ясности», — пишет Булез.

Почему Клее?

Почему именно Клее? Мы ведь знаем немало композиторов, которые на досуге писали картины, и художников, для которых сочинительство музыки являлось чем-то необходимым… Но Клее — художник особый. Выходец из семьи профессиональных музыкантов, он сам стал скрипачом и какое-то время даже играл в муниципальном симфоническом оркестре. Он прекрасно разбирался и в классической, и в романтической музыке, и очень неплохо ориентировался в музыке современной. Но самое главное то, что музыкальный образ мышления ему привили с детства, и в годы обучения и становления он всесторонне развил его. Музыка всю жизнь окружала Клее: его супруга была пианисткой, и раз в неделю он принимал участие в домашнем музицировании, играя в составе струнного квартета то на скрипке, то на альте.

Сразу подчеркнем невозможность буквального переноса техники одного искусства в другое. Булез убежден, что подобное может принести лишь анекдотические и ничтожные результаты.

Соответствий между композиторами и художниками очень много. По мнению Булеза, весьма близкими друг к другу фигурами были Стравинский и Пикассо. Так же очевидна близость Кандинского и Шенберга, Леже и Мийо, Веберна и Мондриана…

Первое, что заинтересовало Булеза в творчестве Клее, — то, что в некоторых картинах «прочитываются по меньшей мере два плана. Взгляд перемещается от поверхности к глубине, переходит с одного плана на другой, замечает совпадения и различия. Ты будто движешься в абсолютно равновесном созерцании. В живописи немного примеров, настолько близких к полифонии».

Универсальное значение в творчестве Клее имеет приведение элементов языка (любого) к их принципу и пониманию этого принципа, после чего необходимо «делать выводы: извлекать из одного-единственного предмета множественные, ветвящиеся следствия». Как убедительно свидетельствуют его картины, «нужно прийти к каскаду, дереву следствий». С моей точки зрения сказанное — основа основ композиторской техники.

Пауль Клее (1879—1940). Магия рыб, 1925 Холст, масло и акварель, 77,2 х 98,4 см. Филадельфийский Музей Искусства (Филадельфия, штат Пенсильвания, США)

Полифония и гармония в живописи

В 20-х годах прошлого столетия во Франции и в Германии начисто отвергался романтизм в искусстве. Поэтому стали извлекать из забвения неизвестные классические произведения — например, оперу Моцарта «Так поступают все». Стравинский, Хиндемит и Шенберг писали сочинения в неоклассической манере… Как замечает Булез: «Наметилось пресыщение большими оркестровыми массами, излияниями неудержимого индивидуализма, осциллограммами психологии, даже психопатии; куда более важными стали работа над формой, очищенная от чувственных слабостей, поиск некоей объективности, точности выражения. Этой общей тенденции не избежал и Клее».

Рассматривая некоторые важные фактурные приемы, Булез отмечает общее у Клее и Веберна. Речь идет о периоде преподавания Клее в Баухаусе. Его картины, написанные в тот период, отмечены более строгой геометрией форм и пространственных делений — как говорит Булез: «картины, размеченные маленькими точками». Булез сравнивает эти картины с веберновскими опусами конца так называемого «преддодекафонного» периода, когда Веберн сочинял еще в свободном, но уже достаточно регламентированном стиле: «Клее подчеркивает поверхность точечными текстурами, которые по их плотности можно подразделить на несколько типов. Веберн делает то же самое в музыке: чтобы обозначить длительность ноты, он не тянет ее, а берет несколько раз стаккато с небольшими различиями — чуть быстрее, чуть медленнее.

В совершенно разных мирах два художника, чтобы заполнить в одном случае пространство, в другом — время, нашли одно решение: маленькие импульсы — цветовые в живописи, ритмические в музыке».

В своих лекциях Клее регулярно оперировал такими понятиями, как «полифония», «гармония», «звучность» (Klang), «громкость», «динамика», «вариации», а также «контрапункт», «фуга» или «синкопа». Клее неизменно использовал их в том же значении, что и музыканты, прекрасно понимая их смысл. Эти понятия он также использовал в названиях своих картин, например, «Белый в полифонической оправе», «Трехпредметная полифония», «Динамически-полифоническая группа»… И, опять же, речь не идет о формальном механическом переносе приема из плоскости одного искусства в плоскость другого. Клее говорил: «Бесспорно, что полифония существует в музыкальном мире. Попытка перенести это явление в пластический мир сама по себе не была бы чем-то примечательным. Другое дело — использовать открытия, которые музыка позволила совершить конкретным образом в некоторых полифонических произведениях, глубоко проникнуть в эту космическую сферу природы, вынести новое ви́дение искусства и развить эти новые приобретения в области пластического изображения. Ведь одновременность нескольких независимых тем является реальностью не только в музыке — подобно тому, как и любая реальность обнаруживает все свои характерные особенности не в одном исключительном случае, — и находит свое основание и свои корни во всяком явлении, повсюду». Булез подчеркивает уникальность творческого подхода Клее к технике другого искусства: «Структурный подход, который мог бы оказаться донельзя сухим и педантичным, у него полон поэзии и изобретательности, юмора и остроумия».

Одним из важнейших и вечных принципов развития музыкального материала является вариационный принцип. Как поясняет Булез, он «состоит в том, чтобы вывести из простой мелодической линии небольшого диапазона, отталкиваясь от нескольких ее ключевых точек, элементы, которые будут окружать, украшать и обогащать ее, придавать ей больше смысла, растягивать ее во времени и расширять в пространстве. Между мелодической линией и ее расширением — орнаментацией — мы распознаем отношения, которые можно подчеркнуть мелодически, но также и средствами гармонии; если, например, начальная мелодия сопровождается определенной последовательностью аккордов и та же самая последовательность обнаруживается под орнаментированной мелодической линией, то обнаружить связь новой, усложненной линии с исходной простой моделью намного легче». Объясняя эту технику, Клее, как говорит Булез, «проводит линию и орнаментирует ее: обвивает другой линией, извилистой, то отдаляющейся, то приближающейся, окружает штрихами от тончайших до самых жирных. Его рисунок служит точной транскрипцией мелодической линии — это то самое сравнение, которого он добивался. В самом деле, глядя в партитуру, можно представить себе, что мелодическая линия — то же самое, что линия нарисованная. Я имею в виду линию, которая получится, если соединить ноты на нотном стане, как геометрические точки, не принимая во внимание их действительное значение».

Пауль Клее (1879—1940). Замок и солнце, 1925 Холст, масло. Частная коллекция

Переосмысление перспективы и гетерофония

Клее, как следует из его педагогических лекций, переосмыслил одно из фундаментальных понятий живописи — перспективу, отойдя от определения, данного художниками итальянского Ренессанса. «Клее предлагает студентам представить себе игру множественных перспектив, смещающихся в зависимости от точки в картине, где располагается воображаемый наблюдатель, — объясняет Булез, — Клее показывает студентам, как строить пространство со смещающимся центром и как смещение центра может влиять на интенсивность цвета. Он подчеркивает важность уровня глаз и следствий, которые влечет за собой изменение соотношения высоты и горизонта».

Подобный принцип Булез находит в Пьесах для оркестра ор. 16 Шенберга и во 2-й части «Моря» Дебюсси, где «музыкальный объект просматривается через разные звуковые перспективы, развертываемые разными группами инструментов. Одна группа подчеркивает контур мелодической линии, другая занята выделкой акустической ткани гармонии. И перспектива меняется: в ней начинает играть свою роль время».

Серьезное значение Булез уделяет гетерофонии, понимая ее как наложение друг на друга двух или нескольких разных аспектов одной мелодической линии. Это несколько расходится с нашим пониманием — мы считаем описанное Булезом лишь одним из частных случаев гетерофонии, — но сейчас не будем «заморачиваться» с терминами. По Булезу, в условиях гетерофонии мелодическая линия опирается на вариации в ритме, в орнаментике, тогда как базовый материал остается тем же (яркие тому примеры можно обнаружить в музыке Центральной Африки и Бали). «Если расширить это понятие на несколько голосов, то есть применить его к полифонии, — говорит Булез, — это позволит накладывать друг на друга разные образы — перспективы — одного материала, благодаря разным инструментальным группам. Результатом будет меняющийся акустический подход к одному и тому же явлению — эквивалент того, что Клее описывает как вариацию перспектив».

Шахматы и ритм

Размышляя о ритме, Булез приводит пример использования шахматной доски в творчестве Клее. Ритм здесь очевиден: белая клетка, черная, и далее все повторяется. Булез сравнивает этот принцип чередования с двухдольным размером. Однако, можно применить вариационный принцип к этому модулю, добавив, к примеру, синюю клетку и получить трехдольный размер «черный – белый – синий». Таким образом, мы можем разбить пространство не только на парные модули, но и на тройные, на четверные и т. д. Следующий шаг — менять последовательность цветов «черный – белый – синий», «черный – синий – белый» и т. п. После этого возможны различные модуляции: к примеру, расширение двойного модуля до четверного и затем обратно.

От себя добавлю, что если изначальный модуль в музыке имеет сложное строение, а иного сегодня и быть не может, то предлагаемый, на первый взгляд, очень простой, если не сказать примитивный, способ работы с ним – это единственная возможность получить настоящий художественный результат и не скатиться к «несъедобной» умозрительной конструкции. Чем сложнее изначальный материал, тем проще и яснее надо с ним работать.

Принцип шахматной доски, как считает Булез, очень важен в музыке, поскольку концепция времени в ней тоже в своей основе модульная. Время, как говорит Булез, передается пульсацией, и это то, что мы называем ритмом. Вне зависимости, регулярная она или нет, пульсация помогает уловить время подобно тому, как пространственный модуль позволяет представить себе расстояние, и она же служит модулем времени, благодаря которому время становится направленным. Булез приводит простой и ясный пример. «Возможно, это слишком буквальное сравнение, но если мы слышим сначала двухдольную пульсацию, потом трехдольную, потом четырехдольную, то ощущение пульсации расширяется; затем мы можем его сжать, сделав пульсацию нерегулярной и запутав восприятие. Выходит, время организуется так же, как пространство».

Простыми и ясными словами Булез выражает очень важную мысль. Сегодняшняя формула течения музыкального времени существенно отличается от формул классического, романтического и авангардного периодов. Она подчиняется более сложному закону, и все предыдущие способы пульсации входят в нее составной частью.

Пауль Клее (1879—1940). Фуга в красном, 1921 Бумага, акварель, карандаш (графит), 31,5 х 24,4 см. Центр Пауля Клее, Берн, Швейцария

Фуга в красном

В продолжение «полифонической темы» Булез рассматривает картину Клее «Фуга в красном». Здесь «изображение выстроено по горизонтали, аналогично горизонтальному соположению голосов в фуге. Но это не более чем аналогия. Контрапункт управляется гармонией, и это контроль вертикальный, однако его природа требует горизонтальной связности: это система горизонтальных линий, которые множатся, пересекаются, выводятся друг из друга и сходятся вместе. Темы и противосложения можно представить, например, в виде накладывающихся друг на друга сегментов, взаимное соотношение которых можно инвертировать. При письме в обратимом контрапункте запускается целая игра строгих симметрий. Вначале — сверху вниз — накладываются друг на друга линии A, B, C, затем следует наложение B, C, A и т. д. Эти вертикальные перестановки горизонтальных линий легко визуализировать».

«В пространстве время здесь»

Следующей проблемой исключительной важности, которой касается Булез, является дилемма смешения пространства и времени. Булез даже приводит знаменитую фразу из «Парсифаля»: «Zum Raum wird hier zur Zeit» («В пространстве время здесь»), и задается вопросом: сравнимы ли две сущности, скрывающиеся за этими словами? И достаточно ли заменить одно на другое, чтобы сделать одни и те же выводы в музыке и в живописи? Надо сразу оговориться: речь идет только о восприятии музыкального и художественного произведений, и, забегая вперед, скажу, что рассматривается не общее, а принципиальное различие музыки и живописи, что приводит к выводу, касающемуся специфики формы.

В живописи, не только в творчестве Клее, мы легко и быстро схватываем общую структуру, поначалу не обращая внимания на детали. Затем начинаем анализировать картину в том порядке, который нам удобен. Мы возвращаемся к каким-то деталям, находим один, затем другой порядок последовательного рассмотрения этих деталей… Мы можем потратить столько времени, сколько нам нужно, можем отойти и рассмотреть картину на расстоянии, и мы можем все это повторять до тех пор, пока нас не посетила уверенность, что мы разобрались.

И все совсем иначе в восприятии музыки, где мы не можем составить общего представления о сочинении, пока не дослушаем его до конца. То есть, у нас нет иного выбора, кроме как следовать его развитию, и постижение деталей и общей формы происходит одновременно. Таким образом, мы не в состоянии понять форму произведения, не прибегнув к работе памяти. «Существует множество сигналов, — поясняет Булез, — с помощью которых композитор помогает слушателю уследить за развитием музыки. Но если нам нужно более детальное представление о ней, приходится заново прослушать пьесу в том же порядке, от начала до конца».

Время в музыке однонаправлено, в то время как в живописи оно имеет много направлений. И, в отличие от живописи, музыкальное пространство нередко связано с временны́м понятием — ритмом. «Медленное движение, редкая метрическая сетка сродни полупустому пространству; быстрый темп с очень частой ритмической основой живо напоминает пространство насыщенное». Вывод такой, «что время и пространство выполняют в музыке и в живописи разные функции. Их функции там и там могут почти совпадать, но могут и резко расходиться».

Пауль Клее (1879—1940). Город Хаммамет в Тунисе, 1914 Бумага, акварель, карандаш (графит), 22.2 х 23.8 см. Метрополитен-музей, (Нью-Йорк сити, США)

Архитектура звука

У Клее есть написанные в разные годы, так называемые, «картины городов». Например, «Город Хаммамет в Тунисе» или «Картина города с красными и зелеными акцентами»… Эти работы с их отражениями, симметриями, подразделениями многое открыли Булезу в области органического развития архитектуры звука. Ведь в музыке, пусть и на другом уровне, есть те же самые отражения, симметрии и подразделения.

Очередная важная проблема — взаимодействие композиции и экспериментирования. По мнению Булеза их невозможно отделить друг от друга. Для него два этих вида деятельности служат зеркалом друг для друга. И это утверждение является прелюдией к интереснейшим и крайне полезным размышлениям по поводу отношения Клее к геометрии. Прежде всего, работая с простейшими элементами: угол, окружность, прямая, и чисто логически выводя из них всевозможные вариации, комбинации, связи, взаимовлияния, Клее по контрасту вводит ряд совершенно фигуративных элементов и с удовольствием сталкивает два мира. Но даже геометрия не является у него объективной, что принципиально отличает его от Кандинского, у которого прямая — это абсолютная прямая, окружность — это абсолютная окружность и т.п.

Булез пишет о некой безликости, анонимности картин Кандинского: «В них есть сила ума, но плоти не просто мало, а нет вовсе. Это безжизненные объекты, которые мог бы изготовить чуть ли не любой». У Клее же все ровно наоборот. «Мы сразу узнаем его руку. В его работах линия — это не совершенная линия, а приближение к линии; рука не стремится соперничать с линейкой, она отклоняется, уходит вкривь; круг здесь — не совершенный круг, а вариант круга, круг, начерченный от руки, без циркуля, один круг из сотни других, обладающий изумительной самобытностью отклонения».

Дисциплина + анархия = поэзия

Совершенно справедливое утверждение Булеза: «Невозможно изобретать без некоторой дозы логики, рациональной согласованности выводов. Но никогда нельзя становиться пленником одной логики, будь то академической или твоей собственной». По его мнению, изначально нужны дисциплина и строгость, но с ними должна, не покладая рук, бороться анархия. Из этой борьбы и рождается поэзия, — поэзия, основанная на динамизме и преобразовании; поэзия, привносящая иррациональность в мир, который требует прочной структуры; поэзия, превозмогающая конфликт между порядком и хаосом.

В 2010-х годах многих студентов-композиторов Московской консерватории мучила проблема «предсказуемого – непредсказуемого». Что есть первое и что есть второе? И в каком соотношении они должны находиться? Вопросов было немало. По сути, такими же вопросами задается и Булез, размышляя об избытке порядка, о необходимости достижения одновременно непрерывности и разнообразия. Ответ он находит у Клее: «Клее преподает нам блистательный урок на эту тему. Он обладает исключительной способностью к дедукции. Молодой, неопытный композитор не испытывает недостатка в импульсах, порождающих музыкальные идеи, — порой очень сильные и вполне определенные. Однако, записав эти идеи, композитор не знает, как связать их друг с другом, как ввести переходы между ними, как их развить. Иногда они слишком богаты, слишком громоздки, так что с ними трудно управляться. Как разделить их на более мелкие, удобные для работы единицы? Как вычленить из них более нейтральные элементы, чтобы насытить музыкальный текст? Как, упрощая начальную идею, дать ей разрастись? В этом вся проблема. Причем нужно не только уметь отобрать подходящие варианты развития, но и обладать достаточным воображением, чтобы сохранить силу порыва». На месте молодых композиторов я бы несколько раз перечитал последний абзац. Простым и доступным языком в нем выражена мысль исключительной важности, напрямую связанная с основами композиторской техники!

Борьба прямой и окружности

Булез очень наглядно объясняет, как, неформально используя типовые элементы, можно прийти к высокому художественному результату. Клее рассматривает возможные отношения между двумя простейшими, но разнородными элементами — окружностью (текучая форма) и прямой (устойчивая форма) – и задается вопросом: каким видам борьбы могут быть подвержены эти две формы, что за силы в них заключены, как можно представить их встречу, их антагонизм или сочетание?

«1. Окружность оказывается сильнее прямой; прямая деформируется, входя в окружность, и возвращается в исходную форму, выходя из опасной зоны. Окружность не меняется.
2. Прямая пускает в ход всю свою неистовую силу проникновения; окружность значительно изменяется под действием прямой, в соответствии с ее силой и направлением. Окружность проигрывает.
3. Обе фигуры меняют друг друга. Происходит их взаимное приспособление: на форме каждой из них сказывается воздействие соперницы. Окружность перестает быть окружностью, прямая перестает быть прямой: значимый результат достигнут».

На этом примере Булез показывает, как Клее, отталкиваясь от очень простой проблематики, приходит к невероятно сильной поэтике, в которой вся проблематика растворяется. По Булезу, это базовый принцип, когда музыкальные фигуры создаются с учетом их взаимной модификации друг другом, и он исключительно важен для композиции. В частности, он играет фундаментальную роль у великих австро-немецких композиторов. В качестве примера Булез приводит «Воццек» Берга.

Изобретение природы

Отношение к природе было и остается вечной темой в искусстве. Кто-то просто копирует ее, кто-то воспевает, кого-то она вдохновляет… Клее не творит то, что и так у него перед глазами, не порождает облака — ведь облака уже есть. Но он и не смотрит на облако только лишь как на поэтический объект, в который можно нырнуть и предаться мечтам. Он изучает облако как подвижную, без конца обновляющуюся и переопределяемую структуру.

Ему свойственна удивительная способность творить органические процессы и тем самым заново изобретать природу — свою собственную природу.

Он не копирует природу, а обретает ее через ее схемы. Характерные примеры такой позиции можно найти в «Das bildnerische Denken» – книге, которая представляет собой теоретические размышления Пауля Клее о природе изобразительной формы и художественного образа.

В музыке мы оперируем понятиями «фигуры» и «фона». Наверное, они существуют во всех искусствах, и уж в живописи, они определенно есть. Фон для Клее всегда являлся очень важным этапом элементом картины. Фоны у него нередко крайне сложные и в то же время аморфные, неопределенные, зыбкие… Булез пишет, что возможна тысяча вариантов рассмотрения фонов, «примерно как при разглядывании облака, только внезапно застывшего, так что движение заключено уже не в объекте, а во взгляде. Когда мы смотрим на облако, взгляд присоединяется к его движениям и следует за ним, но перед фоном Клее все движение идет от способа зрения, то есть пространство организуется или дезорганизуется по воле смотрящего. Иначе говоря, текстура картины преобразуется силой взгляда».

На этих фонах, зыбких, продуцирующих множественность аспектов восприятия, Клее рисует черным какую-нибудь форму — ясную, отчетливую, допускающую различные толкования. Булез говорит, что его «по-настоящему поражает, что в картинах, где ничто не наводит на мысль о движении, появляется этот аморфный фон, провоцирующий подвижность взгляда, но в то же время включающий в себя форму, которая, наоборот, фиксирует взгляд. Это единственный известный мне пример воображения такого рода в живописи».

И к этому он добавляет: «Так, можно представить себе музыку, которая, подобно облакам, не развивается в полном смысле слова, а всего лишь меняет обличье. Она не создана для прослушивания от начала до конца. Это может быть фоновая музыка, записанная на магнитную ленту; такой фон слышен только тогда, когда его активизирует какой-то инструмент, например фортепиано, и только если фортепиано играет выше определенного уровня громкости. Когда оно не звучит достаточно громко или вообще молчит, фон исчезает. Это изобретение я вывел из живописи Клее».

Я коснулся далеко не всех тем, затронутых в этой замечательной и прекрасно переведенной книге. Своей задачей я посчитал лишь обратить внимание музыкантов, и в первую очередь композиторов, а также любителей музыки с большим опытом и широкими взглядами на крайне важные пересечения и параллели с живописью, которые, благодаря Булезу и его глубокому проникновению в творчество Клее, расширяют горизонты наших знаний и дают ответы на постоянно возникающие — видимо, вечные! — вопросы.

Юрий Каспаров

Пьер Булез
Пауль Клее
Юрий Каспаров

Пьер БУЛЕЗ (26 марта 1925, Монбризон — 5 января 2016, Баден-Баден) — французский композитор и дирижер, педагог, один из лидеров европейского музыкального авангарда второй половины ХХ — начала XXI вв.

Учился в Парижской консерваторию в класс Оливье Мессиана, изучал серийную и додекафоную технику композиции у Рене Лейбовица (ученика Шенберга). Автор более 50 сочинений в разных жанрах для симфонического оркестра, фортепиано, инструментов соло, различных вокальных и инструментальных ансамблей. Мировую известность Булезу принесли кантата «Солнце вод» (премьера 1950 в Париже) и Вторая фортепианная соната (премьера 1952 в Дармштадте). С 1974 по 1992 был председателем института IRCAM, занимающегося исследованиями в области акустики и современной музыки. Руководил филармоническими оркестрами Кливленда (1970—1972), Нью-Йорка (1971—1977), симфоническим оркестром BBC (1971—1975). Основу репертуара Булеза составляли сочинения композиторов XX века. Основатель первого в мире ансамбля новой музыки с постоянным составом Ensemble intercontemporain (1976).

Лауреат многочисленных международных призов и премий.

Пауль КЛЕЕ (18 декабря 1879, Мюнхенбухзее, под Берном — 29 июня 1940, Локарно) — немецкий и швейцарский художник, график, теоретик искусства, одна из крупнейших фигур европейского авангарда. Родился в семье преподавателя музыки и певицы. С 1898 учился живописи в Мюнхене. В Италии открыл для себя архитектуру и живопись Ренессанса, в Мюнхене — Гойю, Блейка, Энсора, Ван Гога, Сезанна.

В Париже познакомился с работами Пикассо, Руссо, Брака. Входил в экспрессионистскую группу «Синий всадник» (Мюнхен, 1911—1914). В 1914 совершил поездку в Тунис. В 1916—1918 участвовал в Первой мировой войне.

В 1921—1930 преподавал в Баухаусе. Участник парижской выставки сюрреалистов (1925). В 1933 под давлением нацистов отказался от места профессора в Дюссельдорфской художественной академии и вернулся в Швейцарию. В 1935 большая экспозиция работ Клее прошла в Берне. В 1937 17 его работ были представлены на выставке нацистов «Дегенеративное искусство». В 1940 состоялась последняя прижизненная выставка Клее в Цюрихе.

Похоронен в Лугано, урна с прахом перенесена на кладбище в Берне.

Именем Пауля Клее назван выставочный центр в Берне.

Юрий КАСПАРОВ родился 8 июня 1955 в Москве. В 1978 окончил Московский энергетический институт, в 1984 — Московскую консерваторию (класс композиции М. Чулаки), в 1991 — аспирантуру по специальности «композиция» (класс Э. Денисова).

Лауреат Всесоюзного конкурса композиторов (Москва, 1985, I премия за Симфонию № 1 «Герника»), Международных конкурсов «Guido d’Arezzo» (Италия, 1989, I премия), «Henri Dutilleux» (Франция, 1996, Гран-при). В 1984—1989 — главный музыкальный редактор на Центральной студии документальных фильмов. В 1990 организовал Московский Ансамбль современной музыки и руководил им 18 лет.

Один из организаторов АСМ-2. Автор более 40 симфонических и более 60 камерных партитур. С 2005 преподает композицию и инструментовку в Московской консерватории, профессор. Член жюри российских и международных композиторских конкурсов.

Заслуженный деятель искусств РФ (2007), кавалер Ордена Искусств и Литературы Франции (2008), правительственной награды Казахстана «Мәдениет саласының үздігі» (нагрудный знак «Совершенство в культуре», 2015).

Лауреат премии «Музыкального обозрения» в номинации «Композитор года» (2009).