Конкурс Шопена: 95 лет назад

Советские пианисты – победители I Международного конкурса имени Шопена в Варшаве: Лев Оборин — I премия, Григорий Гинзбург — IV премия, Дмитрий Шостакович и Юрий Брюшков – дипломы
Конкурс Шопена: 95 лет назад
Лауреаты и члены жюри I Международного конкурса пианистов им. Ф. Шопена в Варшаве, февраль 1927. Во втором ряду слева направо: Ю. Брюшков, ..., Д. Шостакович, Г. Гинзбург, Л. Оборин

Ни христианский философ Бах, ни лучезарный гений Моцарт, ни эксцентричный мистик и фантаст Шуман, ни гранд-виртуоз Лист не воздействовали так на умы и сердца русских музыкантов, пианистов, интеллигентных и образованных людей. Пожалуй, только пламенный революционер Бетховен — и неподражаемый лирик Шопен. Его мелодии так совпали с движениями русской души — романтической и страстной, поющей и плачущей, мятущейся и мечтающей…

«Шопен в музыке — то же, что Пушкин в поэзии», — говорил Лев Толстой, обожавший Шопена (в «Ясной Поляне» хранится полное собрание его сочинений).

«Опять Шопен не ищет выгод,
Но, окрыляясь на лету,
Один прокладывает выход
Из вероятья в правоту»;

«Так некогда Шопен вложил
Живое чудо
Фольварков, парков, рощ, могил
В свои этюды»,

— писал о своем кумире Борис Пастернак.

Музыка поляка Шопена стала таким же знаменем и символом русской пианистической культуры и традиции, как музыка Чайковского, Скрябина, Рахманинова. Более того — в значительной степени формировала эту культуру. Такое явление, как «русский Шопен», идет от самых истоков русской фортепианной школы, подарившей миру десятки изумительных исполнителей Шопена: от великих Антона Рубинштейна и Рахманинова, Игумнова и Нейгауза, Оборина и Гилельса, — до Плетнева, Султанова, Луганского, Трифонова…

Конкурс имени Шопена, проходящий в Варшаве почти 100 лет, тоже стал почти национальным российским достоянием, уступающим по значимости лишь конкурсу Чайковского. Любая премия на конкурсе Шопена, как и на конкурсе Чайковского, а тем более первая – не просто достижение, а огромная честь, слава и залог того, что имя лауреата будет вписано в историю.

Почти каждый конкурс становился торжеством советских и российских исполнителей и их педагогов. Триумфальные победы одерживали Лев Оборин (1927), Яков Зак (1937), Белла Давидович (1949), Станислав Бунин (1985), Юлианна Авдеева (2010).

И едва ли отыщется страна, не считая Польши, давшая стольких лауреатов варшавского конкурса. В их числе — Лев Оборин, Григорий Гинзбург (1927), Абрам Луфер, Леонид Сагалов (1932), Роза Тамаркина (1937), Юрий Муравлев, Евгений Малинин, Тамара Гусева, Виктор Мержанов (1949), Владимир Ашкенази, Наум Штаркман, Дмитрий Паперно, Дмитрий Сахаров (1955), Ирина Зарицкая, Зинаида Игнатьева, Валерий Кастельский (1960), Наталья Гаврилова (1970), Дина Йоффе, Татьяна Федькина, Павел Гилилов (1975), Татьяна Шебанова, Арутюн Папазян, Ирина Петрова (Чуковская) (1980), Татьяна Пикайзен (1985), Маргарита Шевченко, Анна Маликова (1990), Алексей Султанов, Рэм Урасин (1995), Александр Кобрин (2000), Лукас Генюшас, Даниил Трифонов (2010).

Почти для всех этих музыкантов шопеновский конкурс стал первым успехом в будущей выдающейся карьере — исполнительской и педагогической. Многие, эмигрировав из СССР и России, продолжили карьеру в Европе и США: В. Ашкенази, Д. Паперно, И. Зарицкая, Д. Йоффе, П. Гилилов, Е. Малинин, Т. Федькина, Т. Пикайзен, Т. Шебанова, М. Шевченко, А. Маликова, А. Султанов.

Лев Оборин: первый триумфатор

Первые успехи к российским — а тогда советским — пианистам пришли уже на первом конкурсе, который состоялся с 23 по 30 января 1927 года. Это был первый музыкальный конкурс, проведенный в Европе, только недавно пережившей войну. Приглашение принять в нем участие получили и советские музыканты.

11 декабря 1926 года на заседании Главного управления учебных заведений Комитета по делам искусств были утверждены участники первого Международного конкурса пианистов имени Фредерика Шопена в Варшаве: недавние выпускники Московской консерватории 22-летний Григорий Гинзбург и 23-летний Юрий Брюшков, студент МГК 19-летний Лев Оборин, ленинградцы — 20-летний Дмитрий Шостакович и 24-летний Иосиф Шварц.

Лев Оборин, 1927

Времени на подготовку было крайне мало. По воспоминаниям Оборина, его наставник — профессор Московской консерватории Константин Игумнов — показал ему программу за три недели до начала конкурса. В репертуаре Оборина была, по его словам, примерно треть обязательной конкурсной программы. Казалось, что участвовать бессмысленно, надежды на успех не было никакой. Однако Игумнов настоял, а пианист, педагог, музыкальный теоретик Болеслав Яворский, мнением которого Оборин дорожил, эту настойчивость Игумнова поддержал.

За десять дней до конкурса Народный комиссариат просвещения РСФСР распорядился, чтобы участникам был предоставлен для обыгрывания конкурсной программы Большой зал Московской консерватории. 14 января 1927 года состоялось итоговое прослушивание, или «концерт пяти музыкантов», как писала потом советская пресса. Еще один их концерт состоялся 16 января в Государственной академии художественных наук (ГАХН). Все пятеро сыграли удачно, тем не менее, 22 января 1927 года в Варшаву прибыла великолепная четверка: Оборин, Брюшков, Гинзбург, Шостакович (по каким-то причинам Шварц в Варшаву не поехал).

Конкурсантов приняли варшавские семьи: те, кто мог предоставить необходимые условия для репетиций. Согласно жеребьевке, Оборин играл на второй день конкурса, 24 января, Брюшков — 25-го, Гинзбург — 26-го, Шостакович — 27-го. Все четверо прошли в финал конкурса. Советские газеты трубили об «идущих среди первых». Но Брюшков перед финалом ушиб палец — и «их осталось трое».

В финале нужно было сыграть две части — либо первую и вторую, либо вторую и третью — любого из фортепианных концертов Шопена. Музыковед Софья Хентова в своей книге «Лев Оборин» (Л.: Музыка, 1964) писала, что пианисты «исполняли концерт в сопровождении оркестра, не имея ни одной репетиции». Оборин выбрал Второй концерт Шопена, а Гинзбург и Шостакович — Первый.

В результате — как сказал председатель жюри конкурса, композитор Витольд Малишевский — «жюри с болью в сердце не присудило премию поляку» (цитата из книги С.М. Хентовой). Первую премию — и пять тысяч злотых от президента Польши Игнация Мосцицкого — получил Лев Оборин. Григорию Гинзбургу досталась четвертая премия, Дмитрию Шостаковичу и Юрию Брюшкову — почетные дипломы.

Советская пресса ликовала. Карикатурист-многостаночник Борис Ефимов, которого ценил Сталин, отметился на конкурсную тему рисунком в «Известиях»: Оборин держит в руках диплом, а Черчилль хватается за голову.

По словам Оборина, после конкурса его объявили шопенистом, и поначалу это его удивило, обрадовало, но потом стало вызывать протест: казалось, что его воспринимают ограниченно. До поездки на конкурс, вспоминал Оборин, Шопен занимал его не больше, чем остальная учебная пианистическая литература Настоящая близость с Шопеном возникла много позже. Оборин говорил, что ему захотелось тогда уже не только исполнять Шопена публично, но и «беседовать с Шопеном», находиться с его музыкой наедине.

Забавный эпизод упоминает на тему «Оборин и Шопен» упоминает балетмейстер Асаф Мессерер в своей книге «Танец. Мысль. Время». Осенью 1929 г. Мессерер задумывался о постановке балета С. Прокофьева «Стальной скок» и решил посоветоваться с В.Э. Мейерхольдом:

«Как мы и условились с Мейерхольдом, я пришел к нему домой, в Брюсовский переулок (ныне улица Неждановой). Он принял меня в большой комнате, очевидно, гостиной, обставленной старинной мебелью, где стоял и рояль. Зинаида Николаевна Райх приготовила нам чай, а сама ушла, чтобы не мешать. Вскоре пришел и Лев Оборин. Он недавно получил первую премию на Шопеновском конкурсе в Варшаве, и во всей его тогдашней повадке чувствовалось сияние молодой восходящей звезды. С Обориным мы уже были немножко знакомы. Мы вместе выступали в концертах. Среди других произведений он играл и Седьмой вальс Шопена. Помню, я спросил, почему он так быстро играет? «У нас в балете его танцуют медленнее». «У вас неправильно танцуют», — возразил Лев Николаевич. «Но так поставил Фокин», — сказал я. «Фокин неправильно поставил, — без раздумий ответил Оборин. — У Шопена быстрее. Надо танцевать, как у Шопена».

«Пестрая панорама жизни каждого концертирующего пианиста». Так поэтично – и вместе с тем скромно – охарактеризовал свою жизнь после победы в конкурсе Лев Оборин. Десятки сольных концертов и концерты с оркестром. Дуэты с Давидом Ойстрахом, Иегуди Менухиным, Джордже Энеску. Трио с Давидом Ойстрахом и Святославом Кнушевицким, существовавшее больше двадцати лет. Преподавание в Московской консерватории (фортепиано и камерный ансамбль) более сорока лет: среди учеников — Владимир Ашкенази, Михаил Воскресенский, Борис Чайковский (посвятивший себя композиции), Аркадий Севидов и знаменитый впоследствии дирижер Геннадий Рождественский, исполнивший на фестивале к 100-летию со дня рождения Льва Оборина (11 сентября – 25 декабря 2007) его «Фантастическое скерцо» для симфонического оркестра. Немногие сейчас знают, что Лев Оборин был еще и композитором (написал, правда, немного) и что именно сочинение музыки он считал своим настоящим делом.

Но жизнь сложилась иначе.

Дмитрий Шостакович: «…я играл очень удачно»

Иначе, чем казалось после конкурса — только ровно наоборот — сложилась и жизнь Д.Д. Шостаковича. В 1925 он окончил фортепианный факультет Ленинградской консерватории (класс профессора Льва Николаева) и в середине 1920-х годов много и с успехом выступал как пианист: в это время он был на распутье, и в какой-то момент пианистическая карьера привлекала его даже больше, чем композиторская.

24 декабря Шостакович в письме к Б.Л. Яворскому сообщает о подготовке к конкурсу: «Я уже выучил 2 части e-moll’ного концерта, 3-ю балладу, h-moll’ную мазурку и 2 ноктюрна. Осталось выучить 3-ю часть и (проклятье) 2 прелюдии (fis-moll и b-moll) да пару этюдов».

14 января 1927 года Шостакович принял участие в концерте советских участников конкурса в Большом зале Московской консерватории.

Дмитрий Шостакович, 1927

На жеребьевке Шостакович получил № 30 (всего было 32 участника). 23 января он присутствовал на открытии конкурса, но из-за начавшегося приступа аппендицита вынужден был покинуть зал Варшавской филармонии.

«Вчерашний день “поскучал” немного желудком, но меня сразу забрали в Посольство, вызвали врача, напоили иноземцевыми каплями, и все прошло», — писал он матери в Ленинград.

Но в письме Б. Яворскому описывал ситуацию с куда большим драматизмом: «Утром я просыпаюсь с большой болью в животе. Но, несмотря на это, пошел на открытие конкурса. Во время чьей-то зажигательной речи боли до такой степени усилились, что я побежал домой, разделся и лег. Боли — crescendo. <…> Часа два я пролежал и стал одеваться с твердым намерением послать за касторкой. Когда я натянул брюки, послышался стук в дверь и вошел Попов. Вы только подумайте! Никому из моих дорогих товарищей в голову не пришло справиться, что со мной, а Попов прибежал. <…> Привел он меня в Полпредство, в квартиру тов. Кенига, председателя Месткома. Я страдаю невероятно. Меня Кениги (с женой) сейчас же уложили в постель и послали за доктором. Приходит доктор, щупает живот, смотрит язык, считает пульс, мерит температуру и объявляет: Аппендицит! Так-с. Он (доктор) уходит, попутно прописав порошки. А живот все же здорово болит. Через полчаса приносят порошки и через 3 мин[уты] после приема меня вырывает. Тов. Кениг говорит, что это хорошо и сейчас же полегчает. Дал выпить воды — и опять рвота. Рвало меня раз 6–7. Но легче не делалось. Чем дальше, тем хуже. Наконец приходит доктор вторично. <…> Вдруг я начинаю плакать. Плачу-плачу без конца. Все меня успокаивают и т. д. Попов мне ставит на живот компресс, и я малость успокаиваюсь. Я это происшествие до сих пор не могу вспоминать без величайшего умиления. До чего трогательно ко мне отнеслись! Затем меня приходят навещать мои дорогие товарищи. Как они пришли, я опять в рев».

Несмотря на плохое самочувствие, Шостакович выкладывался без остатка. О своем выступлении в первом туре он писал матери:

«Начал я с полонеза. <…> После него хлопали изрядно. Пришлось раскланяться. Хлопали и после каждого ноктюрна. Хлопали подолгу, так что приходилось вставать и кланяться. После fis-moll’ной прелюдии здорово хлопали; после b-moll’ной тоже. После каждой пришлось вставать и раскланиваться. <…> В As-dur’ном этюде захлопали после арпеджий, и захлопали основательно. Мне кажется, что мне удалось произвести этим этюдом должное впечатление. После cis-moll’ного я встал и раскланивался дважды. После баллады здорово хлопали. <…> В артистической все одобряли, но я живо удрал. <…> Конкурс кончается завтра. <…> Собой я доволен. Я играл, забыв все на свете, как говорится, со вдохновеньем».

Шостакович вошел в число 8 финалистов конкурса и в финале играл Концерт № 1 Шопена для фортепиано с оркестром. Он был удостоен почетного диплома (как и Юрий Брюшков) и, по воспоминаниям, М.С. Друскина, «был обескуражен тем, что не получил премии. Я бы даже сказал — травмирован…».

1 февраля Шостакович пишет матери: «Я остался за бортом. Нисколько не огорчен, так как дело все же сделано. Программу я играл очень удачно и имел большой успех. <…> Концерт я играл очень удачно и имел самый большой успех из 8-ми чел[овек]. Успех был даже больше московского». Также Д.Д. пишет, что, по мнению многих, реальными претендентами на первую премию были он и Оборин, и распределение премий вызвало недоумение у публики: когда председатель жюри В. Малишевский «забыл» прочитать его фамилию, «в публике раздались голоса: “Шостакович, Шостакович”» и овации.

Шостакович еще несколько лет продолжал выступать как пианист: солист, в составе камерных ансамблей, с оркестрами (в частности, 23 ноября 1929 года в Большом зале Ленинградской филармонии сыграл концерт для 2-х фортепиано с оркестром Моцарта с Г. Поповым и оркестром филармонии под управлением Ф. Штидри, а 26 ноября — Концерт № 1 Чайковского с оркестром филармонии под управлением Н. Малько).

Однако постепенно его полностью захватила композиторская деятельность, и, дав в феврале 1930 года концерт в Ростове-на-Дону с местным симфоническим оркестром под управлением Г. Якобсона (играл Концерт № 1 Прокофьева), Шостакович прекратил сольную деятельность и в дальнейшем выступал только как исполнитель своих сочинений.

Дружба Д.Д. Шостаковича с Л.Н. Обориным, завязавшаяся на Конкурсе Шопена, продолжалась почти полвека (Оборин умер в начале 1974 г., Шостакович пережил его на 1,5 года).

Лев Оборин, 1927 Григорий Гинзбург и Юрий Брюшков, 1927, Варшава

Под знаком Мейерхольда

Молодые музыканты сблизились и благодаря общению с В.Э. Мейерхольдом. Как уже говорилось, Лев Оборин был вхож в дом великого режиссера. Но еще раньше, почти за два года до упомянутой встречи с А. Мессерером у Мейерхольда в Брюсовом переулке, Мастер посвятил Оборину первый вариант спектакля «Горе уму», над которым работал на рубеже 1927-1928 гг. (Чацкий, по замыслу режиссера — пианист и постоянно играет известные классические пьесы). А примерно в это же время (конец 1927 года) Мейерхольд пригласил работать в своем театре и Дмитрия Шостаковича.

«Он позвонил мне по телефону (это было в Ленинграде) и сказал: «С вами говорит Мейерхольд. Я хочу вас видеть. Если можете, приходите ко мне. Гостиница такая-то, номер такой-то». Всеволод Эмильевич и Зинаида Николаевна Райх очень мило меня приняли. Заговорили насчет того, нет ли у меня желания пойти работать к нему в театр. Я сразу ответил, что у меня такое желание, конечно, есть. И действительно, в скором времени я поехал в Москву и стал работать по музыкальной части в его театре», — вспоминал Дмитрий Дмитриевич в беседе с режиссеров Л. Варпаховским в 1972 году.

В январе 1928 г. Шостакович был утвержден начальником музыкальной части Театра имени Мейерхольда. Поскольку жилья в Москве у него не было, он жил у Мейерхольда в квартире на Новинском бульваре.

«Вечера были очень интересными, — вспоминал Шостакович. — Я тогда работал там много, сочинял в то время «Нос». Помню, на квартире у Всеволода Эмильевича на Новинском бульваре случился большой пожар, тяжелый пожар. И вот, Всеволод Эмильевич (меня в это время не было дома) подобрал мои рукописи и дал их мне в целом виде, и рукописи мои не погибли. Это был с его стороны такой очень поступок, в отношении меня прекрасный поступок, хотя у него были вещи, куда, может быть, более ему дорогие, чем моя рукопись».

Однако вскоре, уже через две недели, Шостакович покинул ТИМ, поскольку не хотел заниматься технической и организационной работой. В письме к матери он писал, что долго не решался поговорить с Мейерхольдом.

«В день разговора я был у Левы Оборина и просил его вечером прийти ко мне, чтобы он меня поддержал, — пишет композитор. — Он пришел в 9 часов. В 12 я еще ничего не сказал и чувствую, что он уже хочет идти домой. Я же боюсь начать разговор. Говорю, а В.Э. ужасно огорчается и т.д. Принял это так, что мне вообще “противно” работать вместе с Мейерхольдом <…> уперся как бык и страшно обиделся. Только вчера я с ним сговорился и он перестал обижаться…».

Через год Мейерхольд вновь пригласил Шостаковича к совместной работе: на этот раз сочинять музыку к спектаклю «Клоп» по комедии В. Маяковского. «Я писал музыку, играл, он слушал и принимал, — рассказывал Дмитрий Дмитриевич. — Ему, помню, очень нравились фокстроты трех гармонистов… не могу не сказать о том, что сама пьеса мне не понравилась. Но авторитет Мейерхольда был для меня столь велик, что я, конечно, не смог… «свое суждение иметь» по этому вопросу. … Но спорить на эту тему с Всеволодом Эмильевичем я, конечно, не решался. Раз он взял эту пьесу для своей постановки, значит, она была достойна этого».

Премьера «Клопа» с музыкой Д. Шостаковича состоялась 13 февраля 1929 года.

Павел РАЙГОРОДСКИЙ | «МО» № 4 (494) 2022