Но в последние шесть лет (с 1969 по 1975) тема прощания с жизнью становится доминирующей. Шостакович тяжело болел, предчувствовал скорый уход, и это слышно, физически ощутимо в его музыке — в интонациях, тональностях, цитатах и автоцитатах, текстах почти каждого из 13 опусов (135—147), созданных в эти годы.

14-я симфония, соч. 135 (1969) на стихи Ф.Г. Лорки, Г. Аполлинера, В. Кюхельбекера и Р.М. Рильке, все 11 частей которой пронизаны и соединены темой смерти.

15-я симфония, соч. 141 (1971, премьера 1972) — «симфония прощания с жизнью»: от колыбели (в I части цитируется тема из увертюры к опере Россини «Вильгельм Телль», символизирующая детство) до могилы (трагический лейтмотив судьбы из «Гибели богов» Вагнера в финале). А кода финала — по сути, кода всей симфонической эпопеи Шостаковича — звучит так, будто повозка с гробом уезжает за горизонт и парит над землей, в каких-то далях…

Три последних струнных квартета — 13-й, соч. 138 (1970), 14-й, соч. 142 (1973) и 15-й, соч. 144 (1974) — составляют триптих, крайние части которого написаны в темпе, настроении, характере трагического Adagio и в наиболее мрачных бемольных тональностях (си-бемоль минор и ми-бемоль минор).

Два последних вокальных цикла — Сюита на слова Микеланджело для баса и фортепиано, соч. 145 (1974), перекликающаяся с 14-й симфонией (также в 11 частях) и завершающаяся «Смертью» и «Бессмертием», и «Четыре стихотворения капитана Лебядкина» из романа Ф.М. Достоевского «Бесы» (загадку обращения Шостаковича к этим текстам до сих пор пытаются разгадать музыковеды…), соч. 146 (1974)…

И последнее сочинение — Соната для альта и фортепиано, соч. 147 (1975), завершенное за месяц до смерти.

Последние дни гения

(из книги Кшишьтлфа Мейера «Шостакович. Жизнь. Творчество. Время»)

«Большую часть июня композитор снова посвятил интенсивному лечению. Последние пять дней месяца он провел на своей подмосковной даче, где, пользуясь тишиной, упорно работал. 25 июня он позвонил альтисту Квартета имени Бетховена Федору Дружинину, сообщил о том, что сочиняет Сонату для альта и фортепиано, и попросил помочь решить некоторые технические проблемы.

Новой сонате теперь отдавались все силы, и Шостакович снова сочинял с поразительной быстротой. Две первые части — Новелла и Скерцо, как он сам их назвал, — были созданы за десять дней. В Скерцо он использовал фрагменты вступления и песни Гаврюшки из неоконченной оперы «Игроки». 4 июля он опять почувствовал себя очень плохо и предупредил по телефону Дружинина, что, возможно, ему вновь придется прервать сочинение и вернуться в больницу. Однако героическими усилиями воли он заставил себя продержаться дома до конца работы и в течение двух дней создал последнюю часть — широкое, наполненное лиризмом и печалью Adagio, двадцать одну страницу рукописи. Это Adagio, опирающееся на темы первой части Лунной сонаты Бетховена, захватывает простотой и глубиной и, имеет много общего с музыкой последнего квартета. 5 июля композитор поставил в партитуре последнюю ноту.

В ночь с 6-го на 7 июля его мучил сильный многочасовой приступ удушья. На следующий день он вышел из спальни в пижаме и с трудом сошел по лестнице в гостиную, оправдываясь: «Так нехорошо себя чувствую».

В этот день его забрали в больницу и сделали рентгеновские снимки, которые рассмотрел консилиум. 12 июля просвечивание было повторено — врачи констатировали рассеянные злокачественные метастазы. Шостакович не знал, что уже год у него распадалось правое легкое, а теперь процесс перекинулся и на левое. Печень была уплотнена и увеличена. Композитор становился все слабее и постоянно испытывал мучения. Когда в конце июля Арнштам навестил его в больнице, то, взволнованный видом друга, не мог сосредоточиться на разговоре. А Шостакович пошутил: «Вот и Лелька постарел, не только я».

1 августа его выписали из больницы. В эти дни он занимался корректурой Альтовой сонаты, подготовленной к печати, и закончил работу 4 августа. Уже никакая сила воли не была в состоянии побороть слабость.

В тот же день домработница Мария Дмитриевна Кожунова вошла в кабинет и застала задыхающегося Шостаковича с посиневшим лицом, уцепившегося за край рояля. Она схватила чайник, дала больному воды, открыла окна и принесла лекарства. Через некоторое время возвратилась из города Ирина Антоновна, пришли врачи и подключили больного к кислороду.

Это было началом конца. Композитора снова отвезли в больницу и сделали ему электрокардиограмму. Обследование ничего не показало. В больнице Шостакович сумел еще написать письмо-обращение «Приветствие к Международному дню музыки». В следующие дни нарастали проявления раковой интоксикации и снова дало о себе знать сердце. Шостакович угасал.

День 9 августа он начал с Чехова. Сам уже читать не мог, только слушал, как читала ему жена. Позже его навестил пианист Яков Флиер, лечившийся в той же больнице. Желая развеселить больного, Флиер рассказал анекдот о музыкантах и смог поднять ему настроение.

После полудня жена уехала в город, а с больным осталась сиделка. Около половины шестого Шостакович внезапно почувствовал, что ему стало нечем дышать. Последние слова, которые ему удалось произнести: «Мне душно…» — предшествовали потере сознания. Агония длилась четырнадцать минут, и в половине седьмого настал конец. Это случилось ровно через тридцать три года после первого исполнения Седьмой симфонии в осажденном Ленинграде и в двенадцатый день рождения его внука Дмитрия, сына Максима.

<…>

1 октября Федор Дружинин и Михаил Мунтян в первый раз исполнили в Ленинграде Альтовую сонату. Шостаковича уже не было при этом. Не было и многих других, которые преданно шли рядом с ним по его трудной дороге и которые вместе с ним создавали эпоху, сегодня уже принадлежащую истории. Со смертью Дмитрия Шостаковича закрылась великая страница в истории музыки, закончилась и важная глава европейского симфонизма. Ушел один из величайших художников нашего столетия.