«Их обманули»: к вопросу о достоверности источников

Марина Рыцарева раскрывает тайны т.н. «мемуаров» Шостаковича / Волкова
«Их обманули»: к вопросу о достоверности источников
Дмитрий Шостакович. В перерывах репетиции Двенадцатой симфонии, 23 сентября 1961

Подобно тому как говорят «Совесть — это проблема интеллигенции», можно сказать, что «Свидетельство Шостаковича (Волкова) — это проблема музыковедов».

Музыковеды, строго говоря — это ничтожно малая и разношерстная, но имеющая некоторый голос в культуре, группа интеллектуалов. Вот и все. Для миллионов читателей «Свидетельства» на 22 языках официально изданных переводов (а на самом деле на 23, если считать русских читателей, для которых это все еще заветный самиздат, хотя и совершенно доступный теперь в интернете) — это яркая, талантливо написанная проза, вызывающая не только сочувствие и сострадание, но интерес и любовь к музыке Шостаковича. Почти 40 лет книга является фактом современной культуры международного значения. Что же в этом плохого? В чем, собственно, проблема музыковедов?

Их обманули. Этот текст — аранжированная с желчным воображением компиляция из официально опубликованных прижизненных статей Шостаковича в сочетании с апокрифами. Но он был преподнесен как первоисточник, секретное признание: The tragic horror of a trapped genius («Трагический ужас затравленного гения» — слова Иегуди Менухина на задней стороне обложке), что чистая правда, не дай бог пережить даже часть от этого. Но поданное так, словно ничего другого в жизни композитора не происходило.

Многие попались на это. Правдоподобность была подчеркнута и в тщательно подобранных словах об авторе — Соломоне Волкове, учившемся в аспирантуре Ленинградской консерватории. Не сказано, что он музыковед, но читатель книги, написанной аспирантом Ленинградской консерватории, домысливает это из контекста и с доверием принимает книгу. А между тем, учись Волков как музыковед в консерватории, а не будь только одаренный музыкальный журналист, он знал бы, что достоверность источника — это святая святых, и, возможно не пошел бы на то, что он сделал. Музыкознание как наука далеко не всегда строго в интерпретациях, но к источникам отношение однозначно серьезное.

Фальсификация могла и не обнаружиться, или всплыть сто лет спустя, как в случае с «Записками М.И. Глинки», принадлежность которых вольному перу талантливого беллетриста Нестора Кукольника обнаружил Б. Шлифштейн. Действительно, вероятность того, что кто-то на западе опознает в тексте фрагменты, представляющие дословный перевод из малопопулярного сборника статей, выпущенного уже в период канонизации композитора, была близка к нулю. Не напрасно, однако, Америка за время «холодной войны» воспитала по меньшей мере два поколения добротных славистов. Сенсационность издания привлекла внимание многих, в том числе и тех, кто уловил фактологические несоответствия, которые сам композитор вряд ли допустил бы. Наконец, молодая исследовательница советской музыки Лорел Фэй — американка, выучившая русский, с ее феноменально цепкой памятью, обнаружила подлог, о чем и сообщила в рецензии на книгу. (По этой причине, кстати, «Свидетельство» официально не переводится на русский, тогда любой читатель сможет это увидеть.)

Шостакович Дмитрий

Этот выстрел был началом «Шостаковических войн». Группа поддержки Волкова клевала и клеймила Фэй и ее группу поддержки (Малколм Браун и Ричард Тарускин), которых обвиняли чуть ли не в пособничестве русскому коммунизму, подобно сегодняшней кампании против президента Трампа. Стали выходить «новые исследования» о Шостаковиче, основанные на «правде» «Свидетельства».

Проблема музыковедов осложняется тем, что те, кто успел поверить в аутентичность мемуаров, полагали, что получили надежный ключ к расшифровке подтекста его музыки. Их чисто человеческие сострадание великому композитору и ненависть к сталинизму берут верх над научной скрупулезностью. В этом расслоении музыковедов получается, что каждый музыковед — человек, но не каждый человек — музыковед, у которого хватило бы интеллектуальной честности подняться над эмоциями и отнестись к источнику объективно.

Шостакович становится культурным героем, что неизбежно сопровождается расцветающей мифологией: в 1988 снят британский фильм по «Свидетельству», в этом же ключе книга Джулиана Барнса; в 2013 появляется балет Ратманского «Трилогия: Шостакович». Мифу никакие музыковеды вместе взятые противостоять не могут. Поэтому миф живет своей жизнью, а исследования — своей.

Лорел Фэй в результате написала замечательную чисто документальную книгу Shostakovich: A Life (Oxford, 2000), завоевавшую престижную премию Американского Музыковедческого общества. Теперь на прилавках она и «Свидетельство» мирно лежат рядом. «Группа поддержки» Фэй не поленилась и выпустила обстоятельный сборник материалов, досконально разоблачающий подделку Волкова A Shostakovich Casebook под редакцией Малколма Брауна (Indiana University Press, 2004). Петербургская команда, возглавляемая Людмилой Ковнацкой, в монументальном сборнике «Шостакович: Между мгновением и вечностью» (Композитор•Санкт-Петербург, 2000) посвятила целый раздел этому вопросу, донеся до российского читателя суть дела. Как ни тошно отвечать, разоблачать и доказывать, никогда не ленится это делать Ричард Тарускин, которого я 20 лет назад назвала «Рыцарем русской музыки» и с уважением повторяю это сегодня.

Широкая публика так или иначе будет читать то, что ей предлагает коммерция. Ученым же следует знать, где источник, а где подделка, как ни соблазнительно «объяснять» музыку Шостаковича словами и образами Волкова. Жаль, если современный российский читатель купится на дешевую поделку Барнса, и упаси господи, если его «прозрения» дополнят миф «Свидетельства».

Марина РЫЦАРЕВА